Жорж просил пить, но из боязни ускорить его кончину никто не хотел дать ему стакан воды. Хорошо человеколюбие, если оно способно только длить страдания! В это время пришли навестить раненых Лану, капитан Дитрих и другие военачальники. Лану и Дитрих остановились у матраца Жоржа, Лану, опираясь на рукоять шпаги, смотрел то на одного брата, то на другого, и в глазах его отражалось сильное волнение, вызванное печальным этим зрелищем.

Внимание Жоржа привлекла фляга, висевшая на боку у немецкого капитана.

– Капитан! – молвил он. – Вы старый солдат?..

– Да, я старый солдат. От порохового дыма борода седеет быстрее, чем от возраста. Я капитан Дитрих Горнштейн.

– Взгляните на мою рану; как бы вы поступили на моем месте?

Капитан Дитрих оглядел его с видом человека, привыкшего смотреть на раны и судить об их тяжести.

– Я бы очистил свою совесть и, если бы нашлась бутылка рейнвейна, попросил, чтобы мне налили полный стакан, – отвечал он.

– Ну, вот видите, я прошу у этих олухов глоток скверного ларошельского вина, а они не дают.

Дитрих отстегнул свою весьма внушительных размеров флягу и протянул раненому.

– Что вы делаете, капитан? – вскричал один из аркебузиров. – Лекарь сказал, что если он чего-нибудь выпьет, то сию же минуту умрет.

– Ну и что ж из этого? По крайности, получит перед смертью маленькое удовольствие… Держите, мой милый! Жалею, что не могу предложить вам вина получше.

– Вы хороший человек, капитан Дитрих, – выпив, сказал Жорж и протянул флягу своему соседу. – А ты, бедный Бевиль, хочешь последовать моему примеру?

Но Бевиль молча покачал головой.

– Ай-ай! Этого еще не хватало! – забеспокоился Жорж. – И умереть спокойно не дадут.

Он увидел, что к нему направляется пастор с Библией под мышкой.

– Сын мой! – начал пастор. – Вы теперь…

– Довольно, довольно! Я знаю наперед все, что вы намереваетесь мне сказать. Напрасный труд. Я католик.

– Католик? – воскликнул Бевиль. – Значит, ты уже не атеист?

– Но ведь вы были воспитаны в лоне реформатской религии, – возразил пастор, – и в эту торжественную и страшную минуту, когда вы собираетесь предстать перед верховным судией человеческих дел и помышлений…

– Я католик. Оставьте меня в покое, черт бы вас подрал!

– Но…

– Капитан Дитрих! Сжальтесь надо мной! Вы мне уже оказали важную услугу, теперь я прошу вас еще об одной. Прикажите ему прекратить увещания и иеремиады. Я хочу умереть спокойно.

– Отойдите, – сказал пастору капитан. – Вы же видите, что он не расположен вас слушать.

Лану подал знак монаху – тот сейчас же подошел.

– Вот ваш священник, – сказал Лану капитану Жоржу, – мы свободу совести не стесняем.

– И монаха, и пастора – обоих к чертям! – объявил раненый.

Монах и пастор стояли по обе стороны матраца – они словно приготовились вступить друг с другом в борьбу за умирающего.

– Этот дворянин – католик, – сказал монах.

– Но родился он протестантом, – возразил пастор, – значит, он мой.

– Но он перешел в католичество.

– Но умереть он желает в лоне той веры, которую исповедовали его родители.

– Кайтесь, сын мой.

– Прочтите символ веры, сын мой.

– Ведь вы же хотите умереть правоверным католиком, не так ли?

– Прогоните этого слугу антихриста! – чувствуя поддержку большинства присутствующих, возопил пастор.

При этих словах какой-то солдат из ревностных гугенотов схватил монаха за пояс и оттащил его.

– Вон отсюда, выстриженная макушка! – заорал он. – По тебе плачет виселица! В Ла-Рошели давно уже не служат месс.

– Стойте! – сказал Лану. – Если этот дворянин желает исповедаться, пусть исповедуется – даю слово, ни-кто ему не помешает.

– Благодарю вас, господин Лану… – слабым голосом произнес умирающий.

– Будьте свидетелями: он желает исповедаться, – снова заговорил монах.

– Не желаю, идите к черту!

– Он возвращается в лоно веры своих предков! – вскричал пастор.

– Нет, разрази вас гром, не возвращаюсь! Уйдите от меня оба! Значит, я уже умер, если вороны дерутся из-за моего трупа. Я не хочу ни месс, ни псалмов.

– Он богохульствует! – закричали в один голос служители враждующих культов.

– Во что-нибудь верить надо, – невозмутимо спокойным тоном проговорил капитан Дитрих.

– По-моему… по-моему, вы добрый человек, избавьте же меня от этих гарпий… Прочь от меня, прочь, пусть я издохну, как собака!

– Ну так издыхай, как собака! – сказал пастор и, разгневанный, направился к двери.

В ту же минуту к постели Бевиля, перекрестившись, подошел монах.

Лану и Бернар остановили пастора.

– Сделайте последнюю попытку, – сказал Бернар. – Пожалейте его, пожалейте меня!

– Милостивый государь! – обратился к умирающему Лану. – Поверьте старому солдату: наставления человека, посвятившего всю свою жизнь богу, обладают способностью облегчить воину его последние минуты. Не слушайтесь голоса греховной суетности, не губите свою душу из пустой рисовки.

– Милостивый государь! – заговорил Жорж. – Я давно начал думать о смерти. Чтобы быть к ней готовым, я ни в чьих наставлениях не нуждаюсь. Я никогда не любил рисоваться, а сейчас и подавно. Но слушать их вздор? Нет, пошли они к чертовой матери!

Пастор пожал плечами, Лану вздохнул. Оба опустили головы и медленным шагом двинулись к выходу.

– Приятель! – обратился к Жоржу Дитрих. – Раз вы говорите такие слова, стало быть, вам, наверно, чертовски больно?

– Да, капитан, мне чертовски больно.

– В таком случае надеюсь, что ваши речи не прогневают бога, а то ведь это здорово смахивает на богохульство. Впрочем, когда в теле человека сидит заряд, то уж тут, прах меня побери, не грех и ругнуться – от этого становится легче.

Жорж улыбнулся и еще раз отпил из фляги.

– За ваше здоровье, капитан! Лучшей сиделки, чем вы, для раненого солдата не найдешь.

Сказавши это, он протянул ему руку. Капитан Дитрих не без волнения пожал ее.

– Teufel![72] – еле слышно пробормотал он. – Если б мой брат Генниг был католиком и я влепил бы ему в брюхо заряд… Так вот что означало предсказание Милы!

– Жорж, товарищ мой! – жалобным голосом заговорил Бевиль. – Скажи мне что-нибудь! Мы сейчас умрем, это так страшно! Ты мне когда-то говорил, что бога нет, сейчас ты тоже так думаешь?

– Конечно! Мужайся! Еще несколько минут – и наши страдания кончатся.

– А монах толкует мне о вечном огне… о бесах… еще о чем-то… Но меня это не очень утешает.

– Враки!

– А что, если это правда?

– Капитан! Оставляю вам в наследство кирасу и шпагу. Жаль, что не могу лучше отблагодарить вас за то славное вино, которым вы по своей доброте меня угостили.

– Жорж, друг мой! – снова заговорил Бевиль. – Если б все, о чем он толкует, оказалось правдой, это было бы ужасно!.. Вечность!..

– Трус!

– Да, трус… Легко сказать! Будешь тут трусом, когда тебе сулят вечную муку.

– Ну так исповедуйся.

– Скажи, пожалуйста, ты уверен, что ада не существует?

– Отстань!

– Нет, ты ответь: ты совершенно в этом уверен? Дай мне слово, что ада нет.

– Я ни в чем не уверен. Если черт есть, то мы сейчас убедимся, так ли уж он черен.

– А ты и в этом не уверен?

– Говорят тебе, исповедуйся.

– Ты же будешь смеяться надо мной.

Жорж невольно улыбнулся, потом заговорил уже серьезно:

– Я бы на твоем месте исповедался – так спокойнее. Тебя исповедали, соборовали, и теперь тебе уже нечего бояться.

– Ну что ж, я как ты. Исповедуйся ты сперва.

– Не буду.

– Э, нет!.. Ты как хочешь, а я умру правоверным католиком… Хорошо, отец мой, я сейчас прочту Confiteor[73], только вы мне подсказывайте, а то я подзабыл.

Пока он исповедовался, капитан Жорж еще раз хлебнул из фляжки, затем положил голову на жесткую свою подушку и закрыл глаза. С четверть часа он лежал спокойно. Потом вдруг стиснул зубы, но все же не мог удержать долгий болезненный стон и вздрогнул всем телом. Бернар, решив, что Жорж отходит, громко вскрикнул и приподнял ему голову. Капитан тотчас открыл глаза.