Мы с подругой переглянулись. Она понимала, что пора уходить.

— Луна, закрой за Оливией, — попросила я.

Уходя, дочь закрыла дверь кабинета.

Эд упёрся спиной в стену, запустив пальцы в волосы и ссутулившись. Он трясся. В глазах застыли паника и нежелание верить.

— Эдмунд, — тихо позвала я.

Частое тяжёлое дыхание на мгновение прервалось. На меня поднялись абсолютно безумные глаза.

— Ты здесь?..

Прежде чем я успела что-то сказать, он закричал:

— Я сказал вам всем свалить, тебе особое приглашение требуется?

— Не требуется, но… — я заколебалась на секунду. — Знаю, не лучший момент, но послушай… нам придётся остаться на ночь. По крайней мере Луне. На улице шторм…

Эд словно на полуслове перестал меня слышать, встав на коленки, он принялся собирать расчёты.

— …Идти опасно, брать повозку тоже. Да никто и не поедет сейчас. Она останется. Меня можешь выгнать, но не её.

Он меня игнорировал, подбирая листочки, книги и вещи. Бумага расползлась и засохла несимметричными бугристыми лужами, чернила смылись. Кое-где записи были различимы, но бесполезны без контекста.

— Ты меня слышишь?

Снова тишина.

— Эд?..

— Ууйди! — крик разорвал тишину.

Эд уронил книгу. Ему было трудно наводить порядком самому — руки почти не слушались. Тем не менее, он лихорадочно метался из стороны в сторону, пытаясь.

Эдмунд вдруг остановился и снова в панике огляделся с книгой в руках.

— Давай я тебе помогу, — я попыталась забрать у него из рук фолиант в обложке со множеством металлических украшений, царапающих ему кожу.

— Не тронь! — Эдмунд накрепко вцепился в книгу, но не удержал и увесистый предмет свалился на ногу. — Чёрт!

— Эд, прекрати! Перестань усугублять травмы и пойдём обработаем твои ожоги.

Он сделал пару шагов назад, прижимая к груди быстро поднятую книгу. Взгляд сместился на пол, где всё заполонили бумага и крапива. Эд шаг за шагом отодвигался к шкафу, будто всё ещё не мог определиться с реакцией: не то злиться, не то плакать, не то истерически смеяться. Все эти состояния молниеносно сменялись в его лице. Эда трясло.

— Тш, — я приблизилась, мягко приобнимая его за плечи. — Ну-ка, посмотри на меня. Всё будет хорошо. Слышишь?

Темные глаза на белом как полото лице стали особенно выразительными. И в них не читалось ничего хорошего.

Мне вдруг стало жутко от стеклянного взгляда.

Несколько секунд он наблюдал неотрывно. Не переводя взгляд ни на расчёты, ни на книги, ни на окно. Только я.

— Цифи, — в приятном голосе, сейчас немного хриплом, послышались знакомые нотки. — Я тебя всей душой люблю и ценю. Веришь?

Злоба, боль и обида. Нежелание ничего слушать. Всё то, что звучало в его словах сейчас, уже было тогда, много лет назад, когда он повредил источник.

Эд снова удалил крапиву, уже достававшую моего до плеч, но не цеплявшую руки из-за удачного местоположения.

— Так что, я тебя умоляю, не доводи до греха — скройся с глаз моих, — дёрганная, лающая речь. Эд, кажется, готов был расхохотаться, но глаза влажно блестели.

— Я просто пытаюсь помочь!

— Спасибо, Цифи, помогла уже, — большой палец дрожащей левой руки прижался к губам, заставляя меня молчать.

Эдмунд всё ещё не смотрел ни на что другое.

Должно быть, его разум, отчаянно нуждаясь в смене мыслей, отбросил факт утраты и переключился на агрессию в адрес источника проблемы и выбрал стратегию защиты от ужасной правды: при помощи смеха и агрессии.

— Я давно мечтал переписать черновики, которые уже почти потушил. Мне ж скучно! Спасибо, Циф.

Он чмокнул меня в лоб. Вернее, назвать это поцелуем не поворачивался язык. Просто нервное прикосновение — действие ни с чем не сопряжённое. Я почувствовала, как в волосы на затылке вплелись длинные узловатые пальцы. Мягко и аккуратно, но в сочетании с пустым растерянным взглядом непередаваемо жутко.

— Это вышло неосознанно, — прошептала я, осторожно прикасаясь к Эду.

Рука соскользнула с затылка и остановилась на плече, чтобы развернуть меня и повести к выходу из комнаты.

— Я не хотела, — я остановилась на пороге, не желая бросать Эда. Ему нужна помощь и нужно лечение. Даже если сейчас он не способен этого понять. — У тебя волосы загорелись! Я просто испугалась.

— Класс, — на лице была всё та же не располагающая к диалогу гримаса. — Просто потрясающе. Знаешь, я прямо вижу, как от этого факта расчёты начали восстанавливаться.

Эдмунд схватил с пола листик:

— Видимо вот это снова можно прочитать!

Он схватил с пола ещё несколько:

— Видимо эти теперь целые!

Охапка бумаг взметнулась к потолку и осыпалась дождём. Высушенные плетением Оливии, они медленно планировали на пол.

Эдмунд задрал голову, подставляя лицо падающей бумаге и свету маленького энергетического шарика, заменяющего ему светильник. Как Эд до сих пор не упустил его — для меня загадка.

Эдмунд поглядел на меня. С безумным, счастливым лицом. Мне показалось, он ждал, что я присоединюсь к его веселью, но с каждой прошедшей в тишине секундой радость превращалась в отчаянье. Быстро и неотвратимо менялось положение бровей и ритм дыхания.

— Уйди уже, — с лицом, заледеневшим в выражении помешательства от несчастья, попросил Эдмунд. — Пойди, не знаю… Постели кровати. Вам обеим уже пора спать.

Один из жгучих ростков, снова заполонивших пол, забрался под штанину, обжигая хозяину щиколотку. Эд резко ударил по нему пяткой, заставляя исчезнуть все побеги.

Я выскользнула из комнаты и закрыла за собой дверь.

Зажав ладонью рот, попыталась сдержать крик. Перед глазами мелькали события прошлого. Настолько плохо Эду было только после потери источника.

Но надо успокоиться. Хоть кто-то должен сейчас трезво мыслить. Не он, это точно.

Глубокий вдох.

Медленный выдох.

Я повторила себе, что не стоит реветь. Внизу Луна и не надо устраивать истерик при ней.

Глубокий вдох.

Медленный выдох.

Луна стояла внизу у лестницы, прислушиваясь. Такая маленькая и испуганная.

— Всё хорошо. Он просто злится. Разработки… сильно пострадали, — я чмокнула дочь в щёку. — Вот что, мы останемся на ночь. Надо найти постельное бельё и комнаты.

— Что у него с лицом? Слева, возле глаза.

— Обжёгся. Руки ещё хуже выглядят.

— Может, смешать ему охлаждающую смесь?

— Эд из тебя что, аптекаря воспитывает? — я мягко усмехнулась и пожала плечами. — Не знаю. Постарайся лишний раз его не дёргать. Сходи лучше, прибери на кухне, ладно? Я займусь кроватями, а потом и Эдом.

Она кивнула. Мы разошлись в разные стороны. Я краем глаза заметила, как она подбирает листочки принесённые потоком воды со второго этажа. Тоже кривые и неравномерно-голубые от чернил.

Я опять поднялась наверх. Кровати были только в двух комнатах: в спальне Эда — не думаю, что там мне будут рады, и в комнате напротив — там ляжет Луна. Видимо пойду на диван в гостиной.

Постельное стоит поискать во второй слева комнате, где раньше была комната его брата.

Вскоре я отыскала подходящие вещи в комнате Карстена и отправилась в комнату с кроватью Луны.

Окно здесь выходило не на ту сторону, откуда дул ветер и уцелело.

Старая кровать Эда, чудом пережившая пожар, всё ещё была крепкой. Вряд ли хоть что-то смогло бы "убить" это монструозную конструкцию из дубовых брусьев.

Готовя дочери постель, я обдумывала ситуацию с одеждой для сна. Себе стащу рубашку Эда. Что найти Луне?

Что-то загромыхало в кабинете. На весь дом раздался отборный мат.

Я опять отправилась в комнату Карстена. В сундуках и коробках я видела какое-то тряпьё.

В коридоре что-то мелькнуло, но я не придала этому значения.

Так… вот какие-то вещи. Ночная сорочка. Женская. Чистая…

Чья?

Может, моя, забытая в юности? Даже не знаю. По размеру похоже. Точно я уже не узнаю, но…

— Я не слышу, что ты говоришь. Не надо мямлить, — раздраженный голос Эдмунда не предвещал хорошего, но ещё не мог называться криком.