Мне приходилось слышать его мнение о Германии. До последних своих дней Жуков не мог простить ей тех бед, что она принесла нашей Родине. Как-то раз, обсуждая эту очень болезненную тему, он сказал:
– Когда мы пришли в Германию, я не разрешал своим солдатам делать то, что делали немецкие в России. Не разрешал и строго за этим следил.
Уже тяжелобольной Жуков не без гордости показывал мне свои мемуары, изданные в ФРГ. Он признавал, что немецкое издание «Воспоминаний и размышлений» было, пожалуй, лучшим из всех увидевших свет. И в момент, когда я с некоторым смущением читал по-немецки нелестные высказывания в адрес Германии, Жуков заметил мою реакцию и спросил:
– Что, по-немецки что-то звучит не так?
– Наоборот, именно так, как по-русски, но я не мог себе представить, что они решатся публиковать все слово в слово.
– Я бы не согласился ни на какую правку. А мое отношение к Германии, вернее, к ее походу на Россию, не изменило ни время, ни издание книги.
В чисто военном плане Жуков оценивал немецкую армию вполне объективно. О ее боеспособности он отзывался с похвалой. Отмечал организованность, дисциплину, развитое чувство долга у личного состава армии. В первой половине войны немецкая армия отличалась маневренностью, гибкостью. После Курска эти качества в значительной мере были утрачены. Из военачальников выделял Браухича[8] и Манштейна[9]. На мой прямой вопрос о достоинствах Паулюса[10] ответил:
– Неплохой оператор.
Жуков был совершенно равнодушен к вопросам религии. В Бога не верил. Но добрых дел служителей церкви, свидетелем которых стал, не забывал. Впрочем, как и дел недобрых.
В рассказах о войне просматривалось несколько общих закономерностей. О характере его оценок, сделанных во время войны, мне рассказывали генералы – мои пациенты.
В разговорах 60—70-х гг. у меня появилась возможность сопоставления оценок военных и мирных лет. Именно поэтому могу утверждать – по мере отдаления события Жуков оценивал действия его участников мягче и снисходительнее. С обязательным добавлением: если вокруг этого военачальника или события не возникала конфликтная с Жуковым ситуация. Как было, например, с Рокоссовским, о чем разговор ниже.
Жуков охотно давал оценки нижестоящим и примерно равным себе. На людях не любил критиковать вышестоящих. Если же критиковал, то только с глазу на глаз и с собеседником, которому доверял. От этого правила он начал отходить лишь в последние пять-шесть лет своей жизни. Думаю, что осторожность в оценках великих мира сего, выработанная печальной практикой, спасла Жукову жизнь во время первой опалы (1947–1952 гг.).
Можно только удивляться его достаточно широкой эрудиции, при, в общем-то, более чем скромном «официальном» образовании. Пару раз мне довелось от него слышать: «Я учусь всю жизнь». Наверное, Георгий Константинович по справедливости заслужил причисления к роду «великих самоучек». Он много читал, не пропускал новые интересные повести и романы. За литературой о войне следил, даже будучи тяжело больным. Очень любил театр. Семья Жуковых особенно тянулась к Театру Вахтангова и, по-моему, была знакома со всем репертуаром этой сцены. Также очень любил кино. Вскоре после выхода первых двух серий картины «Освобождение» о второй половине Великой Отечественной войны рассказывал о своих впечатлениях:
– Картина в целом мне понравилась. Есть некоторые несуразности. Я никогда не надевал во время войны, на службе, ордена. Сталин говорил нам: после войны будете носить – именно тогда ордена будут в самую пору. Неверно показаны совещания узкого круга лиц по оперативным вопросам, проходившие перед решающими битвами. Точнее – неверно показана роль политработников на этих совещаниях. Небольшое число их присутствовало, но в обсуждении чисто военных вопросов участия не принимали. И несомненно, правильно делали, что не лезли в дела, им непонятные.
Но с экрана они вдруг заговорили при обсуждении стратегических проблем. Выглядит это совершенно нелепо. Конечно, теперь они спокойно и солидно могут обсуждать, скажем, Киевскую операцию. Ведь все разобрано, все известно, все оценено, а главное, ясно, как она закончилась. Совершенно иное дело обсуждать то же самое до операции. Уровень подготовки должен быть совсем другим. Да и зачем им было брать на себя лишнюю ответственность? Ляпнет что-нибудь невпопад, и дойдет эта дурь до Верховного. Тогда уже много шансов расстаться с должностью. Поэтому на всех подобных совещаниях члены военных советов молчали. Они включались обычно в разговор, лишь когда речь заходила о моральном облике войск, о тыловом обеспечении операции.
Конечно, теперь по знакомству им могут дать в картине любую роль. Но таких ролей в жизни они не играли.
Я коснулся актерского исполнения в этой картине. Очень люблю Михаила Ульянова, но роль Жукова, по-моему, далеко не лучшая в его карьере. Одно из основных зрелищных впечатлений от живого Жукова заключено в необычайно выраженной естественности. Все, что он делал и говорил, выглядело именно так, как и должно было быть. Иного в тот момент не представлялось. Редкое качество! Мне кажется, что этой необычайной естественности Ульянов не поймал. По своему таланту этот большой актер мог сыграть Жукова более естественным. Беда в том, что Ульянов не общался с маршалом.
Всего этого я Георгию Константиновичу не стал, конечно, говорить. Просто заметил, что, по-моему, роль Жукова Ульянову не вполне удалась. Жуков решительно не согласился с моей оценкой. Ульянов в этой роли ему явно понравился. Вообще он очень любил Михаила Ульянова и Юлию Борисову. Может быть, поэтому он так оценил и это исполнение. В отношении ульяновской трактовки Жукова я остался при своем мнении.
Жесткие принципы, которые неумолимо действовали в оценке поведения других людей, Георгий Константинович считал обязательным, также и для себя и своих близких. Выше всего в человеке он ценил мужество и ум в сочетании с профессиональной подготовкой, трудолюбием, обязательностью и чувством долга.
В подтверждение этих особенностей его характера можно приводить бесконечное число примеров. Вот некоторые из них.
Жуков со свойственной ему обстоятельностью и добросовестностью работал над рукописью «Воспоминания и размышления». По многу часов пропадал в архиве Генштаба. С утра до вечера сидел над страницами рукописи. Тщательно выверял листы, напечатанные на машинке Клавдией Евгеньевной – матерью Галины Александровны. И так изо дня в день. Подходило время сдачи рукописи. Жуков делал невероятные усилия, чтобы уложиться в оговоренный заранее срок. Уложился. Через два дня последовал приступ болей в сердце и развился первый инфаркт миокарда.
Жуков только начал восстанавливаться после тяжелой болезни, как у него на даче раздался телефонный звонок. Звонил министр обороны маршал А.А. Гречко:
– Георгий Константинович, политбюро и лично Леонид Ильич просят вас поехать на открытие мемориального комплекса «Сталинградская битва».
– Я основательно болен. Поездка для меня тяжела. Но если это необходимо, готов ехать без надежды на возвращение.
Такая постановка вопроса буквально ужаснула Гречко.
– Что вы, что вы, Георгий Константинович, так вопрос не может стоять. Доложу, что вы больны.
Еще один случай. Одна из родственниц маршала грубо нарушила обещание, данное Жукову. С этого момента нарушительнице был закрыт доступ в дом Жуковых. Как раз подошло время смены номера домашнего телефона – новый номер ей не сообщили. Спустя некоторое время Галина Александровна простила отступницу и даже помогла ей в одном серьезном деле. Георгий Константинович же по-прежнему не разрешал произносить в доме имя этого необязательного человека.
Глава 2
Детство, отрочество, юность Г.К. Жукова
Разговор о жизненном пути начался почему-то с темы бедности калужской деревни. Жуков говорил: