Уинкорн кивнул. Знал не понаслышке, что лето в Аделии проходит с вполне привычными градусами, даже, может, чуть ниже, чем раньше, но говорить об этом не стал. Ему стало немного тревожно за преданного человека, потому что и сам он, и Ульяна понимали, что старик скоро покинет пост. Проблема была не в погоде.

Мудрец Де-Блу отправился в совет, а сопровождал его взгляд слипавшихся старческих ресниц.

Арлену Бронхэну было почти что шестьдесят лет, как Уинкорну, но он не привык вставать в самые ранние часы, в какие пробуждался в последнее время. Делал он это для одной цели: только чтобы кошмары закончились. Все было даже выносимо, входило в какие-то рамки, пока голос из снов не стал чересчур реальным.

Ранний подъем ему не помогал.

Он чувствовал, что сознание его перестраивается, дает слабину эмоциям, пробудившимся глубоко под коркой – Арлен Бронхэн считал, что сходит с ума из-за того, что видит и слышит.

Стены ослепляли блеском, узоры кружились и пытались «дотянуться» до него, а он не переставал слышать властвующий голос. Вместе с тем и казалось ему, что во дворце, нагретым солнцем, стало жарче, хотя воздух здесь охлаждался. И вот почудилось ему, что за пределами станет легче или, как минимум, страшные мысли, умоляющие или иногда приказывающие совершить предложенное ввиду его возможностей, пропадут.

Он видел, как проходящие люди смотрят на него, как дети отходят подальше, чего-то разглядывая в нём; он слышал, как его пару раз спросили: «Сэр Бронхэн, вам нехорошо?». Он не вспомнил потом, кто задавал эти вопросы, хотя таких было немного, как смог уйти так далеко, как прошел выученные улицы и природу, хотя голова разрывалась с каждым шагом, отдалявшим старика от дворца. Он отвечал им, местным

(…ты чужак ты здесь чужак ты объект презрения старик…)

(Я их знаю! Я их всех знаю…)

что-то невнятное и продолжал идти, не зная куда, только бы не свернуть назад как-то случайно или по воле…

(голоса?)

Естественно, ему было нехорошо. Кому бы стало хорошо от этого ужасного голоса, что преследовал его неделями? Что показывал ему эти картины, оживающие перед глазами? От этих указаний, которые он приказывал сделать… Конечно, Арлену было нехорошо и уже довольно давно, но кого это заботит? Он всего лишь дворецкий, всего лишь слуга, он здесь чужак, он ненавидим, он…

Что-то переменилось, и ему вдруг стало намного лучше. Солнце уже не отравляло, воздух не был таким густым, а его не тошнило. Но вместе с тем он будто что-то потерял внутри себя, какая-то нить натянулась, но отказалась рваться, и теперь мир стал неестественным.

Все голоса заглохли, птицы замолкли, брызги фонтана стали беззвучны. Его оглушило. Он стоял в самом центре и на двух концах. Он должен был что-то увидеть. Один из своих худших кошмаров. И он увидел.

Он застыл на месте. Руки опустились в бессилии. Глаза поднялись куда-то вверх, за глазницы, и, казалось, хотели провернуться на сто восемьдесят градусов.

На него обратило внимание несколько людей, проходивших мимо, но дворецкий не дал им ничего сказать. Он упал на колени, а затем, когда глаза его вновь смотрели прямо, но опять никуда, завопил во всё горло самым жалким своим голосом, словно та самая главная нить наконец лопнула.

Крик – такая же эмоция, как боль или смех. Крик может быть болью и смехом. Боль может быть физической или душевной, резкой или тягучей, страшной или естественной. Сложно описать ту боль, которую почувствовал дворецкий Бронхэн после увиденного. Можно лишь сказать, что она действительно была физической и душевной, резкой и тягучей, страшной и естественной.

Эмоция стала звуком, затем стала слухом, затем сказкой, пока не ушла в могилу.

Когда дворецкий перестал кричать, он огляделся с таким видом, будто только что проснулся. Старый слуга не мог сказать в тот момент, что происходило с ним до того, как он оказался на коленях. Он видел испуганные лица людей, почему-то смотрящих на него. Он был удивлен, почему в их глазах нет ужаса. Он помнил кошмар, который только что увидел, и был уверен, что это увидели все. В этом коротком мгновении, не выдержав, он лишь открыл рот, попытался закричать, но не смог издать ни звука. Так ему казалось.

В это короткое мгновение он видел свою дочь.

Дворецкий так и не вернулся во дворец, да и вообще перестал появляться в Центральной Аделии какое-то время, запершись в своей лачуге в Средних Домах, как потом объяснили слуги Ульяны. Она уже давно нашла замену старику в женщине, за которой наблюдала с определенных пор, но это была уже другая история.

Во дворце поселилась леди Макграт, а старый дворецкий ушел на покой, но покой пришел к нему еще не скоро. Он стал вновь появляться в Центральной Аделии, когда в город вернулся Хранитель и Полубог Раст Де-Блу, но это не заметила даже Ульяна.

9

– Вы спрашивали его об этом? – наконец задал Раст, обдумывая рассказ своей матери.

– Нет. Нам не хотелось лезть в это. Из уважения к нему.

– И никаких догадок ни у кого не было?

– О сэре Бронхэне все знают только хорошее.

Хранитель покинул дворец поздним вечером, но в этот раз он не посетил любимые сады своей матери. Он пошел на мост Тауко, что построили над небольшой рекой, которую до сих пор называют Слезами Богов. Это место по какой-то причине оставляли нетронутым, таким, каким его воссоздала природа, а затем было принято ничего здесь не строить. И, несмотря на первобытность окружающей обстановки, вода в реке сохранялась предельно чистой. Отсюда и пошло такое название.

Мост освещали лампы, встроенные в него. Сама река не освещалась. Он бродил по мосту, время от времени поглядывая на воду, бьющуюся об камни. Его время пребывания в Аделии подходило к концу, и он это знал, но пока еще ничего не увидел. Какова его следующая цель? Отправится ли он за тем, что выяснял так много времени? Что потребует от него вера Хранителей на этот раз? Не важно. Он был готов пройти любой путь, поэтому он и сказал однажды Высшему Пророку, будучи еще совсем мальчишкой: «Я стану Хранителем. Я буду служить Династии Хроно». Он помнит как сейчас эти изумленные взгляды, обеспокоенные слова матери: Раст, что ты говоришь? Но он понимал, прекрасно понимал, что говорит. Отречение от пророчества – вот что. Впервые за столько лет в Аделии кто-то отрекся от пророчества. Когда-то это уважалось, но сейчас просто не могло не осуждаться. Раньше это могло принести славу; раньше люди меньше боялись и больше любили. Сейчас… Но таков путь – путь Хранителя.

Его размышлениям не помешали ни шелохнувшийся куст, ни песчинки, соскользнувшие по склону, где-то вдали, хотя, конечно, он это уловил. Сейчас его волновали только вопросы, поселившиеся в голове за эти две недели. Но ответы так и не приходили.

Я знал Ривера как лучшего из лучших в своем деле. Однажды его наняли для Центральной Аделии. Ривер рассказывал мне это, когда я пребывал вместе с ним в темнице под Кантусом. По его словам, он только подобрался к Средним Домам (так называют поселение слуг в Центральной Аделии), как стража вышвырнула его, и никакие документы не помогли, никакие его фокусы, электронные подделки, ничего. Но сейчас, говорят, времена изменились…

«Под заходом солнца».

А. Охлома.

Глава IV

Шпион.

1

– Ты любишь её? – не выдержала Ульяна.

Они ужинали отличной едой, приготовленной поварами по выбору леди Макграт. Это была единственная вещь, которая получилась у неё лучше, чем у сэра Бронхэна.

Раст не сразу ответил – Будто никогда не задавал себе этот вопрос, подумал Уинкорн, и его это насторожило.