Анна поняла, что подруга вспомнила что-то болезненное, поэтому крепко сжала её плечо, хотела показать, что одиночество и боль в прошлом, в настоящем Птичка не одна. Так они просидели в полной тишине минут двадцать, а может и меньше, или дольше, никто не следил за временем.
За окном был ярко-розовый закат, в окне квартиры, где в тишине сидели две красивые девушки, его было практически не видно, лишь легкие отблески на медленно проплывающих облаках и маленькая кухня погрузилась в темноту, как и вся остальная квартира. Птичка глубоко вздохнула и с шумом выпустила воздух, она всегда так делала, когда что-то беспокоило её, Анна к этому уже привыкла.
– Я совсем забыла, что сварила нам кофе, он уже остыл, придется варить новый.
Но Анна уже включила свет и пошла мыть турку. Она налила туда холодной воды, добавила сахар, насыпала кофе и поставила на огонь, как только кофе начал подниматься, приподняла турку, размешала и снова поставила на огонь. Проделала это дважды, чтобы наполнить чашку Птички свежим напитком, добавила молока, и они обе сели за стол.
– Как ты? – обеспокоенно спросила Анна, в её светлых глазах читалась тревога, она не видела подругу в таком состоянии ещё ни разу.
– Нормально, просто о некоторых вещах вспоминать всё ещё слишком тяжело. Кажется, что всё прошло, а потом раз, и ты снова в аду своей головы. Кажется, что можно всё изменить, ах, если бы я сделала, сказала, ушла и прочее, только история не терпит сослагательных наклонений. Всё уже случилось, и ничего-то ты не можешь. Хотя, как-то один СэнСей, так его называли, а по мне он просто очень интересный человек, изучивший много разной информации, религий и философий разных стран, сказал, что мы можем изменить прошлое, изменив к нему своё отношение.
Анна не очень поняла, что сказала подруга, но переспрашивать не стала, она просто стояла в домашнем платье подруги и пыталась уложить быстро высыхающие волосы. Птичка давно разрешила ей курить на балконе, но так, чтобы Мириам не видела, поэтому она пошла за сигаретами, оказалось, что в пачке осталась последняя, естественно, в спешке они забыли купить новую пачку. Анна вздохнула, а Птичка улыбнулась, ситуация была не новая, это происходило с завидным постоянством. Девушка решила оставить сигарету на утро и вернулась на кухню с грустным лицом, идти в магазин не хотелось.
– Помнишь, у нас была война? Тогда все про это говорили, писали, показывали. Было ощущение, что больше в этом мире ничего не происходит.
Анна помнила, точнее, слышала что-то про это, но в подробности не вдавалась, тогда у неё была очередная любовь до гроба, до событий в мире ей дела не было. Птичка продолжила:
– Практически сразу после войны мы поехали в командировку в город М. Мне потом так плохо было, когда вернулись в серый город. Я плакала две недели подряд, просто сидела и плакала, теряла всё, забывала, есть не могла, а еще причиняла себе вред, не осознанно, но всё же, то ударюсь об стол, то об кровать, споткнусь на ровном месте или внезапно врежусь в стену. Синяки вообще не проходили, были черными, зато цвели потом всеми цветами радуги, они вообще у меня долго заживают, хорошо, что зима была и можно было не вылезать из джинсов. Я тогда плакала не из-за разрушенных домов, их можно заново построить, причем достаточно быстро. Я плакала по разрушенным жизням, по семьям, которые никогда не будут вместе, по судьбам, которые останутся искалеченными навсегда. Лёд ездил со мной тогда и его впечатления были другими.
Птичка замолчала, казалось, она вернулась в прошлое, которое никак её не отпустит. Анне даже показалось, что в комнате дрожит воздух от этой внезапной тишины, мир будто замер, как будто есть только этот стол, эта кухня на четвёртом этаже, этот дом, и две подруги, сидящие в тишине. Внезапно в этой гулкой тишине раздался голос, он был тихим, будто ненастоящим, словно кто-то говорил в трубу, как дети, нашедшие обрезок на стройке во дворе и кричащие в него разные глупости. Так звучал голос Птички этим вечером.
– Всё просто, я плакала об украденной жизни не только у этих людей, но и у нас, о том, чего нас лишили в один день, что мы потеряли и чего не вернуть уже никогда. Он не разделял моих чувств, он следил за ситуацией давно, поэтому воспринял всё иначе. А я впервые столкнулась с реальными последствиями человеческой жестокости. Я видела людей, которые стоят на остановке словно неживые, будто им запретили чувствовать, видела с какой болью они смотрят на своё прошлое, слушала истории о том, что они пережили и не могла поверить, что это происходит не где-то там, а в моей стране. Видела детей, которые молчали, они выходили из школы, и я краем глаза заметила яркое пятно, оказалось, что с уроков ведут колонну из двенадцати ребятишек, они шли ровным строем в полной тишине. Ты можешь представить, чтобы восьмилетки не издавали никаких звуков, просто шли ровной колонной и молчали, будто у них всю радость забрали. Представь: в нашем дворе нет песен Мириам и детских голосов. Грустно и страшно, это не жизнь. Дети должны смеяться.
Анна, как ни старалась, не смогла понять о чём говорит подруга, знала лишь, что ни за что не хотела бы увидеть такое, она всегда бегала и смеялась с детьми во дворе, представить, что кто-то отберёт у неё это, она просто не могла.
Птичка поёжилась, но закрывать окно не стала, закуталась в плед, который принесла из спальни, пока подруга была в ванной и продолжила свой странный рассказ.
– Когда увидела этих детей, просто встала и уставилась на них, не могла понять, что не так. Сейчас, когда в квартире или в маленьком садике у Мириам собираются четверо или пятеро ребят, стоит такой шум, что своих мыслей не слышно, а там была полная тишина. А еще я запомнила мужчину с цветами, он стоял на фоне полностью разрушенного первого этажа старой пятиэтажки. Вот как здесь, на первом этаже всякие магазины, а на верхних этажах люди живут. И вот стоит он, позади всё в копоти, с выбитыми стёклами, местами заколочено, у него в руках букет ярко-красных гвоздик, а у нас это кладбищенские цветы, такая жутковатая картина. Мне было ужасно страшно, а люди так жили, причем очень долго жили. Тогда я поняла, что жизнь всегда побеждает. И побеждает всё. Я видела, как молодая мамочка везет малыша в коляске, как возрождаются рынки, как открываются маленькие кофейни навынос, как парень идет с совершенно невероятными белыми розами, с очень длинным стеблем, правда я такие не понимаю, мне вообще герберы нравятся за их яркость, только вряд ли там был особенно большой выбор, и несет два кофе в подставке. Жизнь всегда пробивается, даже через самую кромешную тьму.
Анна пыталась представить себе эти картинки в голове. Птичка не торопила, она разглядывала красивое лицо подруги и надеялась прочитать, о чем та думает в эту минуту, разделяет ли она с ней весь ужас этих картин, или даже не пытается понять, о чем она говорит. Девушка решила, что потом спросит об этом у подруги, посмотрела на часы, хотя и так было понятно, что за окном глубокая ночь. Часы показывали, что начался новый день и если они хотят успеть завтра в торговый центр, лучше лечь спать прямо сейчас, о чем она тут же сообщила подруге.
Наскоро вымыв турку и чашки, Птичка пошла в ванную, когда через 20 минут она зашла в спальню, Анна уже спала, уютно укутавшись в тонкое одеяло, которое было специально куплено для неё, хоть и спали они всегда под одним.
Утром, пока девчонки собирались в торговый центр, Птичка решила продолжить, а точнее, договорить про свои впечатления от той командировки.
– После моего возвращения, он сказал, что такая эмоциональность для него – это слишком. Он отдалился и между нами образовалась пропасть. Нужно было начинать строить наши странные отношения сначала. Он не разделял моих переживаний, не понимал, почему меня так впечатлило всё увиденное. Ведь всё уже закончилось, ведь мы делаем хорошее дело, восстанавливаем разрушенное, строим новое. Он видел рост, а я лишь разрушенные судьбы. Я до сих пор в своей голове называю город М. – труха и плесень.
