– Не ваше, а наше. Ты, уже, тоже, часть его.

– И, что, мне, теперь, тоже тут жить с тобой?

– Нет. Пока ты, ещё, не готов к такой жизни. В город вернёшься после того, как силой научишься пользоваться.

– Как же я вернусь? Я сутки с трудом там провёл. Всё сюда тянуло.

– Это сила тебя заставила сюда приехать. Она в тебе зашевелилась, а выбраться наружу не могла. Для этого ей приграничье требуется обязательно. Вот и тащила тебя. А, как овладеешь, то и в городе тебе хорошо будет. Когда готов будешь сюда переселиться, сам решишь. Захочешь – со мной жить будешь, не захочешь – отделишься. Лес большой. Работы нам всем хватит. Но, для начала, тебе силу свою развить надо и научиться ею пользоваться. А, пока, ты ничему не научился, из дома без меня ни шагу.

– Гнида опять прицепиться может?

– Гнида – ерунда. Тут твари пострашнее бывают. Да и Мокрец уж больно недружелюбный к чужакам. К реке близко подойдёшь, вмиг вцепится и на дно утащит.

– Значит, сказки про водяного – не выдумка?

– Народ просто так не придумает. Под всеми сказками и легендами реальные персонажи стоят. А то, что в сказках это, в основном, так, в этом, тоже, смысл есть. Детям сызмальства в голову вдалбливали, что в лес нельзя ходить, что к реке ходить опасно одному, в бане ночью не париться, да дом в порядке содержать. А для детей сказка гораздо доходчивей скучных и нудных пояснений и наставлений. И запоминается легче, и слушается интересней.

Весь остаток вечера я пил какой-то терпкий отвар, который мне подсовывала тётка Зойка. Отвар был горячим, бросал в пот и бодрил не хуже чашечки крепкого кофе. Разговоров, практически, не было. Тётка занималась повседневными домашними делами, коих было ожидаемо много, выскакивала во двор, возилась в сарае и, мимоходом всё подливала мне в кружку из большого глиняного кувшина.

– Куда столько! – наконец, возмутился я. – Напился, уже. Хватит! Не верблюд, же, чтобы про запас пить!

– Ничего. Ты на двор до ветру сходи, облегчись, и опять хлебай. Надо.

– Да, зачем, надо-то?

– Чтобы силе твоей свободу дать. Тяжело ей, сейчас, в теле твоём. Запуталась она, пытается на свободу выскочить, да пути не знает. Тычется, то в голову, то в ноги. А отвар поможет, дорогу ей расчистит.

– Я же не усну после отвара твоего! Мне, уже, сейчас, хоть на стометровку за сборную страны выступать. Бодрит сильно.

– Уснёшь. Как ляжешь, сразу заснёшь сном праведника. Вот увидишь.

Как ни странно, но Зоя оказалась права. Стоило мне коснуться головой подушки, как глаза сами собой закрылись, и я провалился в сладкие объятия Морфея. Во сне я шёл по мрачному лесу под пристальными взглядами каких-то существ, прячущихся в буреломе и густом подлеске. Рассмотреть их никак не получалось. Только тени и размытые фигуры. Страшно не было. Скорее, чувство любопытства, смешанное с лёгким чувством тревоги. Над головой заскрипела своей кроной старая сосна, на ветку присела чёрная птица и застрекотала, периодически поклёвывая сосновую шишку кривым, словно ятаган, клювом, и хитро посматривая на меня одним глазом.

Лес впереди стал мельчать, редеть, открывая большую прогалину, сплошь заросшую кустарником. И там, за этим кустарником, дрожала и переливалась на солнце прозрачная стена. Я подошёл поближе, и за стеной заклубился бурый дым, пространство пошло волнами и в дыму заметались бесформенные силуэты. Широкая разлапистая тень метнулась вперёд, и стена подалась под её напором, выгнулась в мою сторону. Рядом к тени присоединилось что-то косматое, свирепо бросающееся на преграду, отлетающее в сторону и опять бросающееся вперёд. Стена заколыхалась, и я увидел, что это и не стена вовсе, а прозрачная гибкая мембрана, на вид не прочная, грозящая порваться в любой момент. Испугавшись, я отступил на несколько шагов назад. Мне бы побежать, да, только, я боялся повернуться спиной и, только, пятился, натыкаясь спиной на скрюченные неизвестной силой деревца.

      Проснулся от того, что спина, на которой я лежал, почему-то, замёрзла. Ничего не понимая, я открыл глаза, огляделся и закричал от страха. Моё тело висело в полуметре над кроватью. Естественно, что снизу я не был прикрыт одеялом и лёгкий сквознячок, гуляющий по комнате, основательно потрудился. Внезапно, то невидимое, что держало меня на весу, пропало, и я рухнул на мягкую перину, ойкнув от неожиданности.

– Проснулся? – показалась из-за занавески голова Зои. – Вот и хорошо. Как раз, тебя будить собиралась.

– Что это было?

– Что?

– Я проснулся от того, что висел в воздухе.

– Это сила твоя выход нашла. Теперь, всё хорошо будет. Вставай. Хватит разлёживаться.

– Рано же ещё!

– Рассвет – это граница между светом и тьмой. Самое время для дел. Я тебе это уже говорила.

– Закат – тоже граница, если, по-твоему.

– На закате свет отступает, а тьма вступает в свои права. Вечером тьма в силу входит. А утром – наоборот, свет силу набирает.

– Никак не привыкну к этим твоим мистическим штучкам. Всё кажется, что я, в каком то второразрядном фэнтэзи.

– Но, по крайней мере, сейчас ты мне веришь?

– А, куда деваться после той Гниды? Сам, своими глазами видел. Чуть не сожрала меня.

– Тогда, перестань ныть и иди, умывайся. У нас много дел.

Пока я плескался у жестяного умывальника, тётка стояла за моей спиной и что-то шептала себе под нос. Даже, как-то, неуютно сделалось. Словно, ожидаешь¸ когда в спину нож воткнут. Ну, никакого понятия о личном пространстве! Чувствуя себя некомфортно, я быстро свернул гигиенические процедуры, передумав бриться, и обернулся, собираясь высказать своё недовольство. Тётка, не давая мне и рта открыть, плеснула чем-то в лицо из чашки, которую, оказывается, держала всё это время, и сунула в руки полотенце.

– Что за шутки? – возмутился я.

Жидкость стекала по лицу, попала в глаза и, небольшая часть в рот. Судя по ощущениям, обыкновенная вода, которой я, только что, умывался из умывальника. И к чему ещё добавлять? Плохо, что ли, умылся? Где-то пена от мыла осталась?

– Так надо, – буркнула она. – Оботри лицо рушником хорошо.

Не мешало бы. Особенно глаза. И метко так попала! Такие круги радужные пошли, что, аж, покачнулся. Я вытерся и протянул полотенце тётке. Только сейчас заметил, что это вещь уникальная и, кажется, старинная. По холщовому полотну было вышито шёлковой гладью васильковое поле, справа – березняк, слева роскошный двухъярусный терем, а за полем текла река, над которой клубилась, словно собираясь с силами, грозовая туча.

– Что за красота? Произведение искусства, прямо.

– Фамильный рушник. Ещё моя бабка, твоя прабабка, то есть, вышивала. И силу свою туда вложила. Потому, как с душой творила, а не абы как.

– Тебя послушать, так везде сила и сила.

– А, так оно и есть. Ну-ка, оглядись по сторонам. Что видишь?

Я оглянулся и, нащупав рукой лавку, плюхнулся на неё, потому что, ноги сами собой подогнулись и отказывались держать мою тушку. Такое впечатление, что в матрицу попал, про которую не так давно, как раз, посмотрел кино. Всё вокруг было исчерчено сеткой мерцающих нитей. Нити, идущие по полу, были серебристые, спокойные, только под окнами и у двери утолщались, сплетаясь в более частую сетку. На стенах – светло-голубые, часто и беспокойно мерцающие, в районе окон и двери – закручивающиеся в жгуты, наливающиеся сочной и глубокой голубизной. На потолке лежала бирюзовая сетка, периодически темнеющая и светлеющая. Печь была опутана красноватыми нитями, становящимися алыми возле полукруглого отверстия, где томился чугунок на огне, а в районе печной трубы наливающимися бордовым.

– Это, как? – прокаркал я внезапно пересохшим горлом.

– Силу ты увидел, – усмехнулась Зоя.

– И, что, я всегда, теперь, так видеть буду?

– Зажмурь глаза и посиди так немного. Всё. Можешь смотреть.

Я открыл глаза, со страхом ожидая увидеть всё тот же, расчерченный разноцветными линиями в клеточку мир, но всё вокруг вернулось к своему обычному виду. Опять, тёткины фокусы?