Он подкатил к границе большого участка, отмеченной двумя высокими пальмами. Проехал по неасфальтированной дороге сквозь ореховую рощу и припарковался на гравиевой площадке перед домом. Ошметок готовил мясо в компании родичей и Друганов. Барашка в глиняной печи. Хосе Куаутемок смущенно вылез из машины и остался стоять. «Давай к нам, бро! — крикнул Ошметок. С ним сидели его братаны Лало и Кот и его сыновья Хави и Карлос. — Поешь с нами?» Эх, он бы сейчас заточил баранью ножку, но нужно сливаться вот прям немедленно. Скоро тут все кишеть будет людьми в зеленом, синем и черном.
Хосе Куаутемок отвел Отшметка в сторону. «Слушай, будь другом, одолжи денег, мне нужно из штата уехать». Ни о чем не спросив, Ошметок вытащил бумажник и отдал ему все деньги, что там были: шесть тысяч восемьдесят песо. «Как смогу, сразу отдам», — сказал Хосе Куаутемок. «Да не парься. Отдашь так отдашь, а не отдашь — тоже ничего страшного». Хорошие мужики этот Ошметок и его братья. И по-человечески приятные, и не прижимистые.
На прощание они обнялись. Он был уже одной ногой в машине, когда прибежал Лало, крепкий дылда с ручищами как бейсбольные рукавицы, смахивавший на линейного из «Даллас ковбойс», и протянул ему контейнер с жареной бараниной. «На дорожку», — сказал он. Обнялись. Давай, увидимся, осторожнее там смотри. Вот по чему он будет тосковать: простая жизнь, жареное мясо, вечера у реки, бейсбол прямо в пустыне, охота на оленей, на пекари, на диких индюшек. Когда-нибудь жена, дети. А теперь все пиздецом поросло из-за этих говнюков. Прощай, Коауила, прощай навсегда!
По шоссе он вел, будто на автопилоте. Заметил на рубашке капли крови. Снова кровь жертвы. Потрогал лицо. Забрызгано. Съехал на обочину. Посмотрелся в зеркало. Весь в крови, как в веснушках. Интересно, Ошметок заметил? Поплевал на рубашку, потер. Пятна расползлись. Теперь он похож на трехдневный тампон в мусорке. Долбаные покойники, всегда найдут, как вернуться и тебя достать.
Но стоять на шоссе и пережевывать собственную дурость было некогда. Шевелись, тупорылый, а то догонят, сказал он сам себе. Тупорылый и есть. Завелся и поехал. До Монкловы останавливаться нельзя. Можно надеяться, что в той стороне военных застав нет. Миллиарды потрачены на то, чтобы наркотики не попадали в Юнайтед Стейтс. Но эта война проиграна.
Горизонт темнел. Гроза собирается. Наконец хоть жара спадет. А через два дня добро пожаловать обратно в северную сауну. Чтобы пивас с потом вышел, чуваки. Только Хосе Куаутемока уже здесь не будет.
Сначала мы ошибались. Неправильно перемещались по сцене. Нечаянно толкали друг друга. Но потом собрались прямо на ходу, и движения потекли сами собой. Теория Люсьена о мгновенном откровении обрела ясный смысл. Наши ошибки не были промахами, они были новыми гранями, которые раньше нам не показывались. Безусловно, публика тоже сыграла свою роль — именно благодаря ей это выступление стало лучшим в нашей жизни. Мы почти не видели заключенных в полумраке. Но чувствовалось, что они сосредоточены и не упускают ни одной детали. Иногда раздавались восклицания. Мы позволили хореографии превратиться в живое существо, и оно дышало, как хотело. Мы питались энергией зала, поэтому наше исполнение было мощным, органичным, настоящим. Мы не могли наврать заключенным. Не могли спрятаться за своей техникой. Мы просто двигались на сцене, как никогда обнаженные, беззащитные, хрупкие, сильные, могучие. Сила и правда танца, и ничего больше.
Наступил момент, когда по ногам у нас должна была заструиться кровь. На предыдущих показах нас начинали освистывать как раз в эту минуту. Мы быстро переглянулись, потому что заранее договорились отменить спецэффекты, если не почувствуем, что публика заинтересовалась спектаклем. Я кивнула, и мы приступили. Когда полилась кровь, зал разом охнул. Зрители вытянули шеи. Их взгляды говорили сами за себя. Кровь отозвалась у тюремной публики так, как ни разу не отзывалась у другой аудитории.
Танец завершился, наступила полная тишина. Потом стали слышны перешептывания, и вдруг грянули долгие аплодисменты. Никто не улюлюкал и не вскакивал на ноги. Чувствовалось, что люди тронуты. Некоторые даже вытирали слезы. Нам хлопали несколько минут. Мы снова переглянулись, теперь уже радостно. Наши переживания, разочарования, борьба с бюрократией оказались не напрасны. Помнится, Люсьен говорил мне: «Когда-нибудь ты найдешь свое племя». У меня было чувство, что вот оно, мое племя.
Мы добились абсолютного триумфа. Без прессы, без критиков, без рецензий. Добились не пафосного успеха среди знатоков, а высшего и чистейшего триумфа. По улыбкам танцовщиц было заметно, как они довольны. Наша техническая команда пребывала в приятном волнении. А мы были просто счастливы. Педро и Хулиан тоже аплодировали из-за кулис. Это ведь и их достижение. Зажегся свет, и ряд охранников встал вкруг сцены. Нельзя забывать, где мы находимся. Ход мыслей и поступки этих людей не предугадать.
Хулиан позвал на сцену группу заключенных. Это были члены культурного комитета, шесть человек, ответственных за организацию мероприятий и порядок во время них. Пока они шли, я пробежала глазами зал в поисках неведомого кавалера, которого посулил мне Педро. Заметила в толпе Карлоса Ачара, миллионера ливанского происхождения, осужденного на семь лет за беззастенчивую попытку мошенничества в отношении партнера по бизнесу, гораздо более богатого и влиятельного, чем сам Ачар.
Он, без сомнения, был красивый мужчина. Волнистые волосы, длинные ресницы, черная поросль на предплечьях, хорошее телосложение. Словом, идеальный левантийский тип, хотя мне он всегда казался скучноватым. Он часто входил в списки самых хорошо одетых мужчин Мексики. А это сразу, как говорят гринго, tum off. Какая женщина захочет встречаться с мужчиной, который тратит больше времени на свою внешность, чем она? Он подошел ближе к сцене, и я заметила следы пластики на его лице — подтяжка придавала ему какой-то кукольный вид. Нет, не может быть, чтобы у Педро оказался такой плохой вкус.
Члены комитета подарили нам по букету. Компания у них подобралась разношерстная. Смуглый мужчина с веракрусским выговором, толстяк, не перестававший платком утирать пот со лба, женоподобный юноша, сплошь татуированный здоровяк, благородного вида мужчина лет пятидесяти и бритый наголо парень с наколками в виде слез под глазами. Мужчина лет пятидесяти — по-видимому, глава комитета — поздравил меня с успехом. Потом вынул из кармана рубашки листик, надел очки, взял микрофон и стал читать: «Марина, от имени заключенных я хочу поблагодарить вас и вашу труппу за то, что вы скрасили наши серые будни. Мы заперты в кубе из бетона и железа, и наши дни протекают в дурмане скуки. Мы впадаем в спячку, мы ожесточаемся, и нам легко утратить надежду. Но сегодня вечером ваш спектакль напомнил нам, что истинная свобода обитает в нас самих. Сегодня вы сделали нас свободнее». Его речь произвела на нас впечатление, особенно учитывая окружающую обстановку. Люди, чья вольная жизнь отменилась на долгие годы, почувствовали себя свободнее благодаря танцу. Чего еще можно требовать от искусства? Эти отщепенцы — и есть мое племя. Наше племя.
Я попросила у оратора разрешения обнять его, и публика встретила просьбу аплодисментами. Кто-то из заключенных в шутку выкрикнул: «И поцеловать!» Оратор учтиво поднял руку и покачал пальцем. Тогда я спросила, нельзя ли мне взять речь. Он протянул мне написанный от руки текст, где несколько слов было зачеркнуто.
Комитет проводил нас до выхода из зала. Некоторые заключенные просили автографы. Все вели себя как джентльмены. У самой двери стоял высокий крепкий светловолосый мужчина. «Музыка Кристиана Йоста — прекрасный выбор», — сказал он мне. Я удивилась, как он узнал. Йост — один из самых выдающихся современных композиторов, но широкой публике он не известен. «Спасибо», — сказала я. Этого мужчину сложно было не заметить. Он выделялся на фоне остальных заключенных. Ачар рядом с ним выглядел просто сосунком. «Барток тоже подошел бы». И снова я была изумлена. Я брала музыку Белы Бартока для первых репетиций «Рождения мертвых». «Что именно?» — спросила я, чтобы испытать его. «Музыка для струнных, ударных и челесты», — ответил он. Я использовала другое произведение, но сходное по тону. Мужчина, который прочел речь, произвел на меня неизгладимое впечатление, но этот блондин просто убил наповал.
