А к моей речи Бунин только в начале отнесся игриво. Как я перешел на «ты», так все и притихло. И Бунин остолбенел. Ему было нелегко. Он не мог не уязвиться. Он мне не без страха кланялся и жал руку. Но сказать после этого уже ни слова публике не решился. Даже обидел многих, что ушел немым. Я видел, что у него остался осадок недовольства, и даже у Веры Николаевны. Им до сего момента все было комфортабельно. Но зато «все» почуяли удовлетворение, а кто подогадливее – всё повторно меня благодарят, даже митрополит Евлогий. Надо, – говорят, – это было кому-то сказать. Но вот только недостает печатного эха. Как раз широкая-то публика ничего и не узнает. И в Стокгольм Бунин уехал ничем печатно не связанный.

Итак, вы переезжаете? Когда же?

Желаем вам с Ольгой Александровной здоровья и сил на сей подвиг. Сердечно ваш А. Карташев

16. II. 1934.

Дорогая кумушка, Павла Полиевктовна,

Забыли Вы нас? Мы-то не забыли, а здоровье нас забыло: я недели две вертелся, от стола к лежке, были порой боли несусветные, – плод отклонения от режима. Старая история. Но в передышки все же добирался до церкви. И Ольга Александровна болела (не сказываясь!) строгим бронхитом. Дала себя знать зима и наша перетряска…

С Масленицей! Но мы ее и не чуем, зане… какая нам Масленица, и то все глотаю ложками (собственное лечение!) деревянное масло. А вместо блинов – сухари, по-ихнему би-ско́ты. И – страшно (до ярости!) хочу … головизны! Бывало-то, э-эх… си-га брал к масляной, за два – за три рубля. Воображаете, ка-кой «дворянин»-то был, ро́зового, бо-ярского тела, как кожа-то золотисто-червленая отстанет!.. «и празднословия не даждь ми!» Но это все присказка, а вот и сказка. Может быть, навестите? Вряд ли… но если Бог позволит, попробуем перед ефимонами218 как-нибудь заехать к Вам, и там у преп. Сергия постоять. И еще хочу Вас спросить ( – и попросить, – и прошу!): может быть, у Вас найдется кое-кто из Ваших знакомых (кого я не имею в виду), кто мог бы (и захотел бы), не разоряясь, поддержать литературный вечер Ивана Шмелева? Билеты 50, 25, 15, 10 и 5. Если это не в обузу Вам, известите: я Вам доставлю несколько. Буду читать из «Няни» (она будет скоро появляться – це-ла-я! – в «Современных записках», есть уверенность, что и в Европе появится) – и еще, может быть, – из «Лета Господня» или «Богомолья»219. Наталья Ивановна очень хлопочет, и весь труд на себя взвалила. У меня – мало близких, да и трудно это самому. 11 лет ни разу не устраивал для себя. Приходится. Что же… ведь и Рахманинов дает свои концерты. Близкому человеку, Вам с Антоном Владимировичем, могу говорить, – не ежась, – зане не имам импресарио.

Целуем Вас с дорогим Антоном Владимировичем. Ску‐у‐чно болеть, ой как. Все же – оттяжка – навещают друзья. Ваш Ив. Помнящий.

Бул-онь на сене.

27. V. 1934. День св. Троицы. [Открытка]

Дорогой Иван Сергеевич!

Вчера в церкви узнали от д-ра Серова, что Вы в лечебнице. Дай Бог скорее Вам пройти это исследование и вернуться домой.

Сегодня вспоминал Вас в церкви. Пели «Кто Бог велий…»220 Ветки, травка… Но все мы стареем, а кто-то новые, молодые, слава Богу, идут в церковь. Для них это детство, молодость…

Ольге Александровне шлем сердечный привет. Желаем бодрости и мужества в эти недели напряжения. Ваш А. Карташев

2. VI. 1934.

Дорогие друзья, 1-е – забыл своевременно поздравить Вас, дорогая кумушка, со днем Ангела Вашего, – Ивик мне только что сказал, – сердечно поздравляем, и дай Вам Господи здравия и сил душевных, всем сердцем с Вами.

Очень я истомился, едва пишу. Вернулся домой 29-го – в 3 ½ часа дня. Хирург du Bouchet, после 5 дней всех исследований решил, ввиду очень хороших данных медицинского «рапорта» – исследования всех органов – что нет необходимых побудительных причин для ножа, ибо, главное, «проходимость» duodenumʹа* вполне нормальна и «прогон» пищи скорый, деятельный221. Так же решил 6 лет тому и Алексинский. Виноват я сам – нарушал режим. Возможно медикаментозное лечение. Слава Богу, дней 20 нет болей днем, и дней 8 – нет и ночью позывов к болям. Аппетит – волчий. Спасибо Антону Владимировичу за привет-ободрение.

Целуем всех, крепко Ваш – восставший как бы из гроба Лазарь – надолго ли222? Ив. Шмелев.

О, какая потребность отдохнуть! Ка-ак устал! Реакция – после мая (целого!) болей, волнений, томлений! Начинаю обрастать мясом, чую.

26. VII. 1934.

Дорогой Иван Сергеевич!

От Павлы Полиевктовны из Парижа получил Ваш адрес. Я в глубокой английской провинции на границе Уэльса. Был и в нем. Живу по гостям у английских богословов и священников. От их сытости, покоя, устроенности и культуры заражаюсь здоровьем. Весь этот год мучился бессилием и бесплодностью. Потрясение прошлого лета пережил с мужеством человека, который ко всему готов и ничего не боится. Но… «контузия» осталась. Она хуже ранения. И вот ничего в этом академическом году не мог сделать. Семь статей пролежали в папках. Не двинул ни одну. В июне надо было ехать в Англию с двумя докладами на две конференции223. Хоть от всего отказывайся. Не могу писать. Как тонущий, вытянулся весь, и чего-то там написал. Долг отбыл. Но все-таки это меня взбодрило. Начал верить в себя. А главное – как часто бывает – освежила перемена обстановки. Англия такая глубоко-устроенная, бодрая, играючи-работающая, что заражаешься их молодостью и начинаешь идти в ногу с сильными.

После недельной усталости на конференциях меня направили в их своего рода «дом отдыха» для богословов. Не обманный, а настоящий, с величайшим благородством устроенный. По-нашему – рай. Это личное поместье Гладстона – Hawarden (произносят: «Хáарден»), где он прожил более 50 лет224, близ города Честера (начало Уэльса). Его сын еще живет там в своем замке и парке. По завету Гладстона, большого приверженца англиканской церкви, христианское пастырство должно быть на самой высокой лестнице культуры. Только тогда жизнь устоит. В помощь этому он завещал свою личную библиотеку в 30 000 томов и капитал225. Семья исполнила его волю. И вот теперь в стильном здании, окруженном церковью, садами и парком, живут, постоянно сменяясь, богословы, философы, экономисты, студенты и старые священники и пасторы всех английских исповеданий. Читают, пишут, как всегда и все играют, и отдыхают. Везде во всем – Гладстон: в памятнике, в его книжных реликвиях, портретах. В библиотеке его студенческие книги (20-х гг. XIX в.): «Илиада» по-гречески, вся по полям испещренная примечаниями. На старости он перечитал ее в 30-й раз226!! Вот она, культурища-то! Я так вдохновился, что сгоряча написал даже две статьи, чего давно со мной не бывало. Обрадовался и тому, что прошиб темную дебрь разговорного английского языка. Чего-то начал понимать в их каше и как-то начал сам слагать пятипудовые фразы. А то ведь курьез: с лета 1896 г. я как-то читаю по-английски, свое специально-богословское. Но до сих пор не было случая поучиться практически. На старости лет (на днях «стукнуло» 59!!) уже мозг не тот и жадность памяти не та!

Но всего вообще не расскажешь…