Теперь – дела семейные. В болезнях оба, и – мызгаемся, отыскивая квартиру. Ничего подходящего. Написал знакомому о деле Стивы, как обещал Павле Полиевктовне, – вчера. Жду скорого ответа, но что ответит – не знаю. Немедленно уведомлю, на днях. Привет сердечный от нас Вам обоим, милые. Львову я сегодня ответил – решительно отрицательно, но не писал, как пишу Вам, – написал: внутренне говорит мне, – а я его всегда слушаюсь, – не надо.
Ваш душевно Ив. Шмелев.
Добавка, 24-го 11 часов утра
Дорогой Антон Владимирович,
Ждал ответа от знакомого (по делу Стивы), и не отправил письма. Ответа еще не получено, – извещу. Горячо благодарю Вас за дружеское посредничество у Гукасова. Сердечно, милый! Подумать надо. Ясно, что намерения Долинского были естественны и чисты201. Это меня успокоило. Все дело – в «самолюбии». С романом, ясно, ничего не выйдет, – подождем. Мне на «литературный комитет» надеяться: соломе – на огонь. Ходасевича – ясно.
Дальнейшее развитие программы «чествования» моего взгляда не меняет: все процензуровано, вплоть до Б.К. Зайцева (слова его)202. Писатели – для декорации.
Заболели оба мы. Вчера Ольга Александровна ездила с помощью Ксении Васильевны Деникиной203 за вещами (даром кое-что получили, – жертвованные!) – сегодня она заболела удушьем, и горло воспалилось. Я с трудом, скрючась, иду в город, ползу. Вот как все сошлось! Поиски квартиры брошены.
Обнимаем Вас, милые, Господь да будет с Вами. Ваш Ив. Шмелев.
Разве до «праздников» нам?!
25/12. XI. 1933. Суббота
Дорогой Иван Сергеевич!
Получил Ваше заказное. Совершенно с Вами согласен в неучастии в «театрально-дипломатическом» акте. Сам не пойду (кстати, я избавлен и от морального давления в форме пригласительного билета)204. Согласен с Вашим отказом участвовать и в «контр-чествовании», где крадучись, тайком будут протаскивать «в праведники»… Федоров этого не поймет. Я понимаю и одобряю. Но сам вынужден участвовать, ибо мой более грубый общественно-политический панцирь для того и надет, чтобы быть неуязвимым от таких стрел и царапин. Праведником он – юбиляр – не станет, но ранен и омрачен будет. Этого требует vox populi* от нас, особенно ввиду лиго-национного духа елисейского торжества. Все будет естественно (есть напор, есть невысказанное у обывателя, да и не только у обывателя), хотя, быть может, и несладко юбиляру.
Втайне надеемся, что это внушит ему, по меньшей мере, долю осторожности и оглядки в русскую сторону.
––
Поверьте, не только сочувствую, прямо сострадаю вашему квартирному вопросу и вашим немощам. Особенно в такие холодные дни, как сегодня. Эх, как бы хотелось, чтобы вы сидели в таком же тепле, как и мы! Переезжайте-ка к нам. Право же тепло, сухо, уютно! Скоро обсидитесь и распишетесь. А там найдете. Из Севра замучитесь в поисках.
Пельмени вместе состряпаем!.. Ох, как в холод драгоценен этот истинный комфорт: тепло и теплая вода в кранах!! Начинаем ужасаться, как вы еще в ваши годы там терпите! К нам, а там виднее будет!.. Целую – Ваш Карташев
[Приписка:] У нас до глубины души прогреетесь. Павла Полиевктовна одобряет мое приглашение.
26. XI. 1933. 10 часов вечера.
Ох, и не тёпло же у нас, но… терпи, казак!
Дорогой Антон Владимирович,
Понимаю Вас (и Ольга Александровна), Ваше служение. И не могу ни слова поперек. Знаю, как Вам нелегко это. Но одно вставлю: щадите писателя, помягче-с. Все равно, не переделаете. А ограничьтесь легким ндравоучением, с лаской, поминая про себя Иисуса, сына Сирахова. А со мной – вот что. В пятницу прибыли ко мне в 9 часов вечера Михаил Михайлович Федоров с Лоллием Львовым. Ух… – только вот увидал Фома раны наши и – снизошел: удовлетворился словом, которое я ему посылаю, для прочтения, – он так и сказал: я прочту. А я сомневаюсь: не стал бы рубить, я ему пауз и знаков наставил. А то все пропадет. Посылаю и Вам – для памяти. Ах, Вы бы прочитали! Во мне боли душевные: не обижаю ли Бунина – отсутствием? Да, боли. Но я не могу всячески: там коробит, не выношу духу фальши и «обдуманные намерения»… – и не люблю помпезности ни в чем. Я – простой человек, и если бы меня «праздновали»… я бы скрылся. Дело писателя – свое делать, а почести принимать, это – по вкусу, и нельзя никого вынуждать. Ну, хорошо. Эх, прочитайте за меня, возьмите у Федорова, если не претит. Я болен, не до заседаний. И Ольга Александровна – еле двигаемся, и все же я через силу, заставив Ольгу Александровну остаться дома, сегодня съездил по квартирному (тьфу!) мытарству. Нашел что-то – за 6 тысяч! (но мы не в силах) – 3 комнаты у Porte St. Cloud*. Завтра потащимся – но не возьмем. В cлове моем я пытался оттенить связанность Бунина и «факта» с Родиной. – Неотделимо205. Отсюда – это уж дело гг. общественников… Но зачем внушать?! Оставить отчитываться перед совестью. Все равно, от сего родное никак не выигрывает. Не лежит Иван Алексеевич к сему. Он – вольный певец. Я бы не стал – приводить к истине. А populus** и без сего оценит. Я… – все мне больно. И несмотря ни на что – торжество для родного есть. Cum tacent – clamant*. Не выкурите Вы духа лиго-национного, это санитарное дело сделается стихийно, жи-знью. Правда, не надо и поощрять…
Посылаю Павле Полиевктовне бумаги для Мстиславича. Милый мой Th. Kriatchko206, очевидно, как компаньон, посоветовался с хозяином-французом – просит, глупый, гарантийного письма, хоть я и ручался, как с себя. Но – это очевидно им нужно для успокоения хозяйского духа. А пусть Павла Полиевктовна не обижается. Мне, выходит, француз не верит. Наплевать. Но зато сделано, может быть, и обойдется как, бедному мальчику лишь бы было душевное облегчение.
Милые, родные! Глубоко ценим Ваше душевное приглашение. И легко бы, знаю, чувствовали себя, да ведь у нас теперь именьишко завелось (дали добрые люди, pseudonimʹы, через Наталью Ивановну): комод, кровати, столы, так кой-чего. Куда поедем?! И не можем, когда есть хоть какая-нибудь возможность быть на ногах, не можем, не смеем стеснять, нет. Найдем, Бог даст. А мы до слез тронуты-согреты. Спаси Вас Господи, милые. Ничего. Мы вот вспомнили, думая о тепле, как в Крыму в 20° мороза, в легком 50 верст на… бревне (на одном бревне!) ехали, да. Живы остались207. Горе не давало сознавать. Ничего. Горе у нас осталось, при нас – и оно не дает очень-то со-зна-вать. Целуем Вас, милые. Спасибо, спа-си-бо! У меня бронхит + lumbago. У Ольги Александровны – горло и грудь. Но в квартире все же, в кабинете – 15, а наверху – 8. Спать с чайником можно. Ваш сердечно Ив. Шмелев.
[На полях:] Проедем и по вырезкам Павлы Полиевктовны – но трудно набеги делать – из Севра!
Получил нежданно теплейший коллективный привет из Белграда – от группы читателей-писателей – Ляцкого, Сухотина и др.
Как всегда – чудесно Ваше письмо, литературный общественный документ!
28/15. XI. 1933. Начало Рождественского Поста. 8¾ утра.
Дорогой Иван Сергеевич!
Сию минуту получил Ваше заказное. Через 12 минут бегу на лекцию. Посему краток.
Самое главное: разрешите мне в среду же вечером вместе с моей речью передать и Вашу для напечатания в «Возрождении». Это и будет Вашим там началом, как бы хроникерски-механическим (я так тогда и условлюсь с Гукасовым). Кроме того, наши речи возьмет и «Россия и славянство» в описание всего «торжества»208. Черкните мне Ваше разрешение или запрещение срочно, пнё* или кратчайшей телеграммой: да, нет.
