Алекс доставляет товар, я вручаю ему хрустящие банкноты, еще «тепленькие» (только что из банкомата), незаметно кладу в карман два свернутых лотерейных билета, поднимаюсь наверх и вытряхиваю коку на диск с «Джей Зед». У меня не сжимается сердце от радостного предвкушения, потому что эта ночь не таит в себе никаких интриг и обещаний. Это всего лишь (так я определяю для себя) необходимый стимулятор для работы. Конечно, можно было бы просто выпить кофе, но он, к сожалению, не внушает мне интереса к работе. Подозреваю, что на переписывании второго часа интервью с Кейном мне станет слишком скучно, чтобы продолжать. А вот кока внушает мне бесконечный и неоправданный интерес ко всему, чем бы я ни занималась. «Я делаю это для того, чтобы спасти свою карьеру», — говорю я себе, сворачивая банкноту, — все соломинки я выбросила в момент ужасного раскаяния, поддавшись приступу депрессии после вечеринки у Стива Розенберга, — и делаю первые несколько дорожек.

Я уже так долго печатаю, что от сидения за компьютером начинает ныть шея, я понимаю, что мне нужно немного отдохнуть и чуть-чуть размяться, но я не позволяю себе выйти из этого ритма — прослушивание кассеты, стук по клавишам — и делаю перерывы только, чтобы вдохнуть еще несколько дорожек и покурить сигарету. Но, дойдя почти до конца второй стороны пленки, я понимаю, что все-таки несколько переработала. Сердце скачет так, будто я только что сделала забег на целую милю, а мысли расшалились и никак не хотят угомониться.

Понимая, что кока может надолго удержать меня в подобном состоянии, как тогда, когда мне нужно было смыться с вечеринки, устроенной NBC, до начала ужина, я перевожу дыхание. Я не собираюсь поддаваться этому жуткому и неприятному страху под названием «Не хватит ли меня инфаркт?», а заглушить этот прогрессирующий процесс можно только горстью эмбиена и водкой, а потом лечь спать. «Я не могу этого допустить, — повторяю я самой себе. — Мне нужно написать статью, а это должна быть, черт возьми, лучшая статья, которую когда-либо печатал “Эбсолютли фэбьюлос”».

Я встаю с целью заглотнуть эмбиен, и в последнюю минуту решаю запить его диетической кока-колой. Снотворное пошло хорошо, если не считать, что под конец у меня екнуло в желудке, и я громко рыгнула. После чего мне стало комфортнее, ну как будто я только что чихнула или кончила.

И тут же вспоминаю, что самый лучший способ успокоить нервы — это заняться мастурбацией. Я не буду пускаться в подробности, чтобы никого не ставить в неловкое положение. Но уверена, если бы у вас так колотилось сердце, и вам казалось бы, что вы балансируете на краю пропасти и вот-вот можете сорваться, вам бы наверняка тоже пришла бы в голову мысль помастурбировать.

Я возвращаюсь в спальню и включаю свою «Волшебную палочку». Эта громадная штуковина проникает в мою плоть, но от коки болезненные ощущения притупляются, поэтому уже через минуту я кончаю. Водка с фаллоимитатором сработали великолепно, я тут же чувствую себя гораздо лучше и решительно направляюсь в гостиную, оставив на постели включенный фаллоимитатор, потому что знаю: позже он мне снова пригодится.

* * *

Птицы уже давно затеяли свое ежедневное нудное щебетание, соседка слева давно ушла на работу, когда я только делаю последние штрихи к статье о Кейне. В ней имеются некоторые пробелы, которые я заполню позже, — например, комментарии его друзей — но на данный момент я сделала все возможное. И какая-то крошечная часть моего сознания бьется в истерике по поводу того, что нужно звонить Кейну и вести себя как профессиональная журналистка, а не женщина, с которой он прошлой ночью целовался, но я настолько утомлена, что волнение по этому поводу ушло куда-то на периферию моих мыслей.

Дело в том, что если всю ночь нюхать коку, то отчасти все равно будешь чувствовать себя классно, как будто выиграл чемпионат мира. В то же время прекрасно осознаешь, что в делах черт знает что творится и что лучше с этим смириться и лечь спать. Однако после звонков с работы я делаю над собой усилие и заставляю себя позабыть про это второе ощущение.

Мне удается выдержать поездку за рулем благодаря двум дорожкам, и сразу же по прибытии на работу я понимаю, что мне нужно позвонить Кейну, и чем раньше, тем лучше. А чтобы набраться мужества, мне нужен порошок. Удостоверившись, что никто не собирается зайти или выйти из туалета, я влетаю внутрь, захожу в кабинку, сажусь на унитаз и запираю дверь. Не зная, чего мне больше хочется — подрочить или сделать дорожку — я сижу так с полсекунды, потом начинаю паниковать и решаю, что гораздо менее рискованно сделать несколько дорожек, потому что в этом случае мне не придется подозрительно часто мотаться в сортир. Я вытряхиваю из своего пузырька немного коки на левую ладонь, достаю уже скрученную банкноту и вдыхаю наркотик. Пошло хорошо. Я делаю еще одну дорожку.

Выйдя из туалета, я направляюсь к своему кабинету и вижу, как ко мне идет Брайан. И хотя я знаю, что под носом не могло остаться белого порошка, меня невольно охватывает паника, и мне кажется, что он каким-то чудом образовался там за те секунды, что я шла из туалета.

— Амелия, у нас проблемы, — говорит он. «Я разбита, черт возьми», — думаю я про себя. — Кейн сказал тебе, что у него никого нет, так?

Я киваю. Этот факт он подтвердил ровно семнадцать раз.

Брайан кидает мне на стол фотографию, на которой Кейн целуется с костлявой блондинкой.

— Это было снято на прошлой неделе на церемонии вручения музыкальных наград в Америке, — говорит он. И спрашивает, показывая на блондинку: — Кто она?

— Я не знаю, Брайан. Он сказал, что ни с кем не встречается. И потом, если они целуются, это вовсе не значит, что они встречаются. — Внутри появился до боли знакомый стыд. Кейн — откровенный бабник. Как могла я хотя бы на секунду допустить мысль, что я для него — гораздо больше, чем очередной сексуальный объект?

— Слушай, если она попала в камеру, мы не можем это проигнорировать, — продолжает он. — Ты же говорила, что вы с ним здорово поладили. Позвони и спроси, хорошо?

Я киваю.

— Разумеется. Не вопрос, — отвечаю я вслед Брайану. И набираю номер сотового Кейна, пока не утратила свое мужество. Я испытываю громадное облегчение, вспомнив, что у меня есть его голосовая почта, и стараюсь изо всех сил, чтобы мой голос звучал непринужденно и мелодично: «Привет, Кейн. Это Амелия из “Эбсолютли фэбьюлос”. Я хотела поблагодарить вас за вечер. Да, кстати, у меня к вам несколько дополнительных вопросов. Была бы весьма благодарна, если бы вы оставили мне телефоны тех людей, которых я могла бы расспросить о вас». — Я кладу трубку, ненавидя себя за то, что вся покрылась холодным липким потом. Но оставленное сообщение безупречно, решаю я. И если его услышит блондинка с фотографии, она ни за что не заподозрит, что губы Кейна касались моих.

«Разумеется, он перезвонит, — уверяю себя я. — А как же иначе?»

День выдался какой-то гадкий. Еще несколько походов в туалет взвинтили меня настолько, что от каждого телефонного звонка я буквально подпрыгивала на пять футов от земли и отвечала, стараясь держаться как можно спокойнее и собраннее. Сегодня были сплошные звонки от второсортных и третьесортных публицистов, которые источают доброжелательность и лесть, предлагая мне написать про какой-то непонятный товар и непримечательных людей, на которых любому уважающему себя журналу вообще наплевать.

Где-то после ланча я уже смиряюсь с мыслью о том, что Кейн не перезвонит, и набираю номер его менеджера. К моему удивлению, Джанет отвечает мне довольно любезно. Когда я объясняю ей, что мне нужно задать дополнительные вопросы и побеседовать с кем-нибудь из друзей Кейна, она говорит, что скоро мне перезвонит. Я мучаюсь вопросом, не побежать ли в туалет, чтобы быстренько подрочить, но решаю этого не делать. Менее чем через минуту она перезванивает. Но разговаривает со мной уже далеко не столь дружелюбно.

— Слушайте, я только что говорила с Кейном по телефону, и он просил передать вам, что ответил на все ваши вопросы, — говорит она.