Литмир - Электронная Библиотека

— Подумаешь, сокровище, — говорил он, — мы с ней не очень-то ладили в последнее время.

В те годы развод был уже делом обычным, тот же Геракл (кстати, мой родственник через Персея) незадолго до этого не только развелся со своей женой Мегарой, но и выдал ее замуж за своего племянника Иолая. Поэтому слова Менелая никого не удивляли. Но то, что Парис надругался над законами гостеприимства, да еще и обокрал человека, у которого он гостил, многие восприняли как личное оскорбление. Елена, может, и считала, что берет в Трою собственное приданое, но, по традиции, все, что она принесла в дом Менелая, теперь принадлежало не ей, а мужу, и должно было перейти к их дочери.

Мой муж Одиссей Лаэртид - img_3

Наглые Трои сыны, ненасытные страшной резнею!

Мало вам было стыда и позора, какими когда-то,

Злые собаки, меня опозорили вы! не страшились

Даже вы тяжкого гнева широко гремящего Зевса

Гостеприимца, который, дай время, ваш город разрушит!

Вас так радушно Елена, жена моя, встретила, вы же

Гнусно с собой и ее увезли, и богатства большие!

Гомер. Илиада

Мой муж Одиссей Лаэртид - img_4

Гермиона стала грустной и капризной — она не слишком скучала по матери, но во дворце теперь все ходили озабоченными, а Менелаю действительно было не до детей. Из Микен приехал его брат Агамемнон — он был худой, черный, сердитый, и я его боялась. Они надолго закрывались в мегароне с какими-то другими заезжими мужчинами и там громко кричали; иногда и мой отец участвовал в этих собраниях. А потом Гермиону отправили к родичам на Крит, и я перестала бывать во дворце. Тем более что я понемногу становилась девушкой, и все то новое, что происходило с моим взрослеющим телом, волновало меня гораздо больше, чем чужие семейные дрязги.

Я теперь совсем иначе думала об Одиссее — мысли о нем вызывали какие-то странные ощущения. Я вспоминала его запах, и от этого груди набухали, а кожа покрывалась пупырышками. Приезжал он редко, раза три за эти последние годы. Я ждала его приездов, как чего-то самого главного в жизни, и каждый раз все было совсем не так, как мне мечталось. И все-таки это было счастье.

Как-то после отъезда Одиссея отец сказал, что я уже почти взрослая девушка и что мне теперь нельзя бегать по берегам Эврота и играть с соседскими мальчишками. Я пыталась спорить, но отец объяснил, что это — требование жениха. Царь Итаки был недоволен тем, как меня воспитывают, — он хотел иметь образцовую жену, которая не может дать повода ни к каким пересудам. После этого я немедленно прекратила свои прогулки и игры — я должна была стать достойной великого царя и воина, каким был Одиссей. Хотя должна признаться, что тогда он еще не успел прославиться никакими подвигами. Но для меня он всегда был самым великим из всех царей Ойкумены.

Мой муж Одиссей Лаэртид - img_6

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мне довелось подслушать жаркую ссору между родителями. Мать говорила, что мы должны отказать Одиссею. Он — сын неизвестно какого отца, рано или поздно итакийцы не захотят, чтобы ими правил незаконнорожденный отпрыск Сизифа. Кроме того, назревает война, и вся Ойкумена будет винить в ней Одиссея. Если бы не клятва женихов, данная по его наущению, никому бы в голову не пришло идти на помощь Менелаю. Да и сам Менелай давно бы утешился и подыскал себе новую жену. Но мысль о том, что он может собрать величайшую армию в истории человечества, не дает ему покоя. Что, если война действительно начнется? Вся пролитая на ней кровь падет на голову моего жениха.

Отец вяло возражал. Он говорил, что не может отказаться от данного слова хотя бы потому, что Лаэрт, отец Одиссея, когда-то помог ему и его сыновьям захватить власть в Акарнании. Но если поход на Трою состоится, то Одиссей надолго уплывет, и все разрешится само собой. Они так и не пришли ни к какому согласию. Я рыдала в подушку и хотела бежать на Итаку на первом попутном корабле. К счастью, я не успела этого сделать.

Через несколько дней Одиссей приехал в Спарту. Невысокий, но с широкими плечами и грудью, с крепкими ногами, с большой головой, покрытой крутыми завитками волос, он напоминал мне густошерстого овна и казался воплощением силы. С ним был его постоянный спутник, вестник Еврибат — сутулый, кудрявый, смуглый — в нем было что-то мрачное и хищное.

Мы с Одиссеем не виделись около трех лет, и я впервые встретила его не как ребенок, а как женщина, предназначенная ему в спутницы жизни. Когда он входил в комнату, говорил со мной или касался моей руки, меня бросало в жар, иногда мне казалось, что я могу потерять сознание, и приходилось напрягать все силы, чтобы никто ничего не заметил. Не знаю почему, но я была уверена, что даже самому Одиссею не следует знать, какую страсть я к нему испытываю.

Отец условием нашего брака поставил переезд Одиссея в Спарту: сыновья Икария давно и прочно обосновались в Акарнании, он был стар и хотел иметь рядом с собой помощника и наследника. Но думаю, что истинная причина этого требования была иной, это была вежливая форма отказа: Икарий понимал, что Одиссей не променяет царство, доставшееся ему от отца, на небольшое имение тестя, а царский престол — на скромную участь подданного Менелая.

Однажды Одиссей застал меня в небольшом цветнике, разбитом за нашим домом. Он подошел и сел рядом на скамейку. Впервые мы оказались вдвоем. Был жаркий весенний день, пчелы гудели над распустившимися гиацинтами и нарциссами, густой пряный запах окутывал нас как плащом. На моих руках золотилась цветочная пыльца. Одиссей взял меня за руку, и у меня похолодели пальцы.

— Твой отец никак не даст окончательного согласия. Но ты была обещана мне, я честно победил остальных соперников, и боги на моей стороне. Ты готова уехать со мной на Итаку?

Что Итака! Я готова была спуститься за ним в Аид.

— Я сделаю то, что ты скажешь.

— Тогда собери свои драгоценности и лучшую одежду. Все, что сможешь унести. Остальное, я думаю, Икарий сам пришлет позднее. Я ведь не краду тебя, а беру по праву. Завтра на рассвете выходи за ворота и иди на юг, к оливковой роще, мы с Еврибатом будем ждать тебя на колеснице. Мой корабль стоит в гавани, а попутный ветер обеспечит Афина.

Было еще темно, когда я сидела на корне оливы и ждала. Рядом лежал небольшой тючок с одеждой и украшениями. Почему-то я была совершенно спокойна — теперь в мою жизнь вошел человек, который все будет решать за меня.

Раздался негромкий топот копыт, тихий шорох колес по влажной после ночного дождя земле. Одиссей спрыгнул с колесницы.

— Это все, что ты берешь с собой?

— Да.

— Ну ладно. Пока хватит.

Он подсадил меня, Еврибат хлестнул коней, и они помчались во весь опор.

...Отец нагнал нас в тридцати стадиях от города. С ним были вооруженные люди, но они не посмели применить силу. Все остановились. Отец умолял меня вернуться, обещая, что Одиссей рано или поздно одумается и сам переедет в Спарту. В горле у меня стоял ком, и я не могла говорить.

— Решай сама, — сказал Одиссей.

Мне было трудно смотреть в глаза отцу. Я опустила покрывало на лицо и молча вложила свою руку в руку жениха. Он хлестнул коней[8].

Когда взошло солнце, я уже стояла на палубе корабля и смотрела, как родные горы Спарты превращаются в голубоватую дымку на горизонте. Больше мне не пришлось возвращаться к берегам Эврота — через год после моего отъезда родители продали дом и перебрались к сыновьям в Акарнанию.

12
{"b":"889261","o":1}