Правда, он не догадывался, что Вадиму достаточно нанести ему небольшую рану, которая может оказаться смертельной. Если бы знал, уже перестал фехтовать. Но тут польские войска стали отступать и, плюнув на Вадима, лях тоже начал пятиться, что и оказалось его ошибкой. Вадим, воспользовавшись заминкой противника, резко ударил, отпрыгнул и вновь ударил, распоров ляху предплечье, после чего и сам стал отступать.
Поляку резко стало плохо, но отступающая толпа подхватила его, и он побежал вместе с ней назад. Вадим следил за ляхом и видел, как тот уже вскоре еле передвигал ноги. Действительно, фламберг стал страшным оружием и, как ни странно, очень крепким. Ведь, чем сложнее лезвие, тем проще сломать, но с этим мечом всё обстояло совсем иначе.
Поляки с казаками отступили, и теперь обе стороны собирали своих воинов, проверяя потери и моральное состояние бойцов. Семён Лыков выжил, только получил косой удар саблей по лицу, что теперь обильно сочилось кровью. Но, видимо, ударом срезало только кусок кожи, и кроме обильного кровотечения рана ничем ему больше не мешала. Боярин начал выкрикивать приказы и команды, формируя заново боевой строй. Его слушались и занимали указанные места.
Остатки конницы быстро перестроились, оставшиеся в живых стрелки, подобрав брошенные в бою пищали, стали их перезаряжать и строиться на флангах. В середине строя собирались разбежавшиеся и выжившие боевые холопы и вчерашние крестьяне, а ныне то ли ратники, то ли ополченцы. Через несколько минут боевой строй заново сформировался и застыл в ожидании продолжения боя.
Поляки занимались тем же. Потери с обеих сторон оказались большими, а бой ещё не окончился. Обе стороны проверяли людей и соображали, стоит ли его продолжать дальше. Наконец, на это вновь решился командир поляков, воспользовавшись тем, что остались в живых почти все их стрелки. Получив команду, они дали залп. Потом ещё и ещё.
Лыковцы отвечали, но русских стрелков оказалось намного меньше, и потому поляки беспрепятственно выкашивали ряды противника. Лыков думал недолго, и дал приказ отступать к лесу. Наступать в этом случае было равно самоубийству. Следующие залпы поляков уже не сыграли особой роли, потому как Вадим и его товарищи успели отойти на безопасное расстояние.
Поляки так и не решились на повторную атаку, а Лыков повторил приказ отступать. Войска отошли назад и вскоре повернули в другую сторону, желая обойти место сражения. Что предпримут поляки, неизвестно, но вскоре стало понятно, что они тоже ушли своей дорогой. Обе стороны собрали раненых, бросив убитых, и отошли. Позже польская команда вернулась, чтобы снять одежду и ценности с трупов и собрать оружие.
Лыковцы же забрали, что смогли, а убитых почти всех оставили на поле боя. Вадим подошёл к монахам уже перед самой ночёвкой. Монахи встретили его с нескрываемой радостью и даже уважением.
— Мы видели, как ты дрался, отважный воин! И хоть в самом начале битвы мы тебя не видели, но позже ты дрался лучше многих, — сказал отец Пафнутий.
— Меня сбили с ног, и я еле поднялся после этого. А стоял в первых рядах, там трудно найти кого-то сразу, — пояснил Вадим.
— Да, но потом, когда закипело основное сражение, мы тебя заметили, ты храбро сражался, и я бы даже сказал, что очень решительно. Не каждый в такой кутерьме сможет это сделать.
— Может быть, я не думал. Меня хотели убить, я убивал в ответ.
— Что же, в этом ты прав. Мы рады, что ты смог выжить, но теперь наш путь будет ещё труднее. Отряд потерял многих, их ещё и схоронить надобно по обряду, иначе, не ровен час, они вновь поднимутся, чтобы наводить страх на живых.
— Тогда их надобно сжечь, а прах закопать.
— Мы о том тоже думали, но Лыков боится, что на нас смогут напасть, пока мы будем сжигать мёртвых.
— Дайте мне двоих подручных и одного всадника, и никто не сможет к нам подойти незаметно.
— Хорошо, я скажу боярину.
Отец Пафнутий не стал откладывать дело в долгий ящик и буквально сразу отправился к сотнику Лыкову с просьбой. Раненый сотник выслушал отца Пафнутия, недовольно морщась.
— Да, я тоже увидел, что он хорошо дерётся, но я ему до конца всё равно не доверяю.
— Время покажет, но он дело говорит, нам нужен отдых и необходимо сжечь трупы. Да и узнать, где поляки, тоже не помешает. А у нас много раненых, да и трупы принесли с собой, а многие ещё остались на поле боя.
— Ну, хорошо, я отправлю трёх надёжных людей, заодно они посмотрят и за ним. Но он пусть ходит отдельно, если хочет жить. Они будут в дозоре, а он пусть прогуляется до поля боя и расскажет, что там увидел.
Монах кивнул и, вернувшись к Вадиму, рассказал о состоявшемся диалоге с сотником. Вадим пожал плечами и поздним вечером отправился в дозор. Стоять на одном месте он не стал и, не найдя врагов, пошёл дальше, к месту сражения. Поляки уже ушли, забрав с поля боя всё ценное. А над местом сражения сгустилась темнота.
Вадим чисто из любопытства походил по полю боя. Наградой ему стал потерянный кем-то исправный пистоль, да удалось разжиться рогом с порохом и даже пулями. Живых вокруг не было, а вот несколько лежащих трупов пришлось обезглавить для того, чтобы они больше не поднялись. Не обнаружив ничего живого, небольшой отряд вернулся к своим.
Вадим рассказал об увиденному отцу Пафнутию и сел ужинать. Его не спрашивали, только провожали взглядами. Погребальный костёр прогорел, монахи ухаживали за ранеными по очереди. А он лёг спать. Больше его никто не трогал, в лагере стояла тишина, только лишь дозорные перекликались. Утром уцелевшая часть отряда двинулась вперёд, везя на телегах раненых. Монахи весь вечер и ночью помогали страждущим и лечили получивших ранения. До Москвы оставалось совсем недалеко и, видимо, Лыкова там ждали.
Им повезло, и до самых предместий отряду больше не попались те, кто желал вступить в бой. Впереди их ждала Москва, но Вадима она не интересовала, у него были другие планы. Ему в первую очередь необходим другой меч. И найти место силы.
Дойдя до предместий и встретив уже отряды Василия Шуйского, монахи стали прощаться с Лыковым, но немного раньше от отряда отделился Вадим, и теперь ждал, когда придут монахи в уговоренное заранее место.
Дальнейший их путь лежал в сторону Саввино-Сторожевского монастыря. Дождавшись монахов на опушке недалеко от большого перекрёстка, Вадим вышел на дорогу, чуть не испугав их.
— А ты, шляхтич, зело прятаться умеешь. Мы и не узнали, что ты здесь затаился, — тут же сказал отец Пафнутий.
— Жить захочешь, и не тому выучишься, святой отец. А мне не с руки одному тут торчать, как тополю посреди степи.
— То так, то так, но уж больно ты ловко уходишь от опасности, не иначе это в тебе бесовское начало говорит, — неожиданно усомнился в нём монах.
— Было бы бесовское, давно из вас клоунов на веревочках сделал, — усмехнулся Вадим.
— Гм, клоунов? И слова бесовские выдумываешь?
— То англицкое слово, вам неведомо. А по-русски хочу сказать, что ни к чему это мне. Это просто опыт, да и батя научил меня тому, а в своих странствиях я ещё большему научился, да и склонность ещё имею. Зря вы этого боитесь, я доказал вам свою преданность.
— А, может быть, ты лукавишь и пытаешься в обитель святую проникнуть, дабы уничтожить её. Ты же из Оптиной Пустыни идёшь, а от неё, по твоим же словам, одни головёшки и остались?
Вадим сморщил нос в недоумении и по своей всегдашней привычке просто пожал плечами, ну нет и нет. Значит, нам в Москву дорога! Вслух же он произнес.
— Хорошо, тогда я ухожу один в Москву. Спасибо, что помогли дойти, хотя я и один легко с тем справился бы.
Отец Пафнутий внимательно посмотрел на Вадима, моргнул и перевёл взгляд на своего товарища. Молодой инок отвёл взгляд от отрока и, смиренно опустив глаза, сказал.
— Он не врёт.
Отец Пафнутий кивнул и повернулся к Белозёрцеву.
— Ты пойдёшь с нами в монастырь, это была последняя проверка. Ты её прошёл, и мы сможем провести тебя туда. Ведь ты хочешь освятить саблю на благое дело, и мы в том поможем, как и обещали. Не след обманывать друг друга, но и доверять нужно с умом. Доверяй, но проверяй, иначе беды потом не оберешься.