Возчик с трудом поспевал за нами (он сказал мне, что сегодня еще ничего не ел), а Плотник, худой и голодный, в сером потрепанном пальто, печально развевавшемся на ветру, припустил вперед широким неутомимым шагом, напоминая койота в прериях. Пока мы шли и беседовали, оба не отрывали глаз от мостовой, то один, то другой наклонялся и что-то подбирал, не сбавляя при этом шага. Я думал, что они подбирают окурки, и не обращал на это внимания. Но потом я все-таки обратил.

С грязной, заплеванной мостовой они подбирали апельсиновые корки, яблочную кожуру, веточки от винограда и ели их. Сливовые косточки они разгрызали, чтобы добраться до ядрышка. Они поднимали хлебные крошки величиной с горошину, яблочные огрызки – такие черные и грязные, что их трудно было узнать, и все это они отправляли себе в рот, жевали и глотали, и происходило это между шестью и семью часами вечера 20 августа 1902 года от Рождества нашего Господа, в сердце самой великой, самой богатой и могущественной империи, которую когда-либо видел мир.

Мои спутники вели беседу. Они были далеко не дураки. Просто они были старые. И конечно же, когда их выворачивало от подобранной на мостовой дряни, говорили они о кровавой революции. Они разглагольствовали, как анархисты, фанатики и безумцы. И кто может винить их за это? Несмотря на то что в тот день я успел три раза сытно поесть и, стоило мне только пожелать, мог отправиться в уютную постель, несмотря на мою социальную философию и эволюционистскую веру в поступательное развитие и постепенное преображение мира, – несмотря на все это, скажу я вам, меня подмывало нести такую же чушь или прикусить язык. Несчастное дурачье! Не таким, как они, совершать революции. И когда они умрут и превратятся в прах, что произойдет довольно скоро, другие дураки будут рассуждать о кровавой революции, подбирая отбросы с заплеванного тротуара, шагая по Майл-Энд-роуд в работный дом Поплар.

Поскольку я был иностранцем, к тому же молодым, Возчик и Плотник объясняли мне, что к чему, и давали советы. Кстати, советы их были весьма краткими и по делу: убираться из этой страны.

– Как только Господь позволит, – заверил я их. – Пройдусь немного, и меня уж и след простыл. – Они скорее почувствовали мою готовность, чем поняли смысл этих слов, и одобрительно закивали.

– Делают из человека преступника помимо его воли, – произнес Плотник. – Вот я старик, молодые заняли мое место, одежда приходит в негодность, и работу найти с каждым днем все сложнее. Я иду в ночлежку, чтобы получить койку. Должен быть там часа в два или в три, иначе не попадешь. Ты ведь сам видел, что творилось сегодня. И как при этом работу искать? Допустим, я получил ночлег, так они продержат меня завтра весь день и выпустят только послезавтра утром. И что потом? По закону я не могу проситься ни в один работный дом ближе десяти миль от того, в котором был. Придется поспешить, чтобы поспеть вовремя. И когда же искать работу? Допустим, я туда не пойду. Допустим, займусь поисками. Не успею оглянуться, как наступит ночь. Не спавши, не евши, какие уж тут поиски работы наутро? Думаешь только о том, как бы поспать, ну хотя бы в парке, – (и тут перед моими глазами встала картина у спиталфилдской церкви Христа), – и раздобыть чего-нибудь поесть. Вот оно как! Старый я, конченый человек, мне уже не выкарабкаться.

– Раньше здесь была застава, – сказал Возчик. – Часто сдирали с меня за проезд, когда занимался извозом.

– За два дня я съел три булки по полпенса, – объявил Плотник после долгой паузы в разговоре. – Две я съел вчера и одну сегодня, – заключил он после очередной длинной паузы.

– А я сегодня вообще ничего не ел, – отозвался Возчик. – Вымотался окончательно. Ноги болят – просто жуть.

– Хлеб, который дают в «шпильке», такой черствый, что разжевать его можно, только запивая пинтой воды, не меньше, – наставлял меня Плотник.

На мой вопрос, что такое «шпилька», последовал ответ: «Ночлежка, такое жаргонное словечко».

Что меня удивило, так это наличие слова «жаргонный» в его лексиконе, который, как я понял впоследствии, когда мы уже расстались, был отнюдь не бедным.

Я поинтересовался у них, чего ожидать, если нам посчастливится попасть в работный дом Поплар, и, шагая между ними, получил исчерпывающие сведения. После холодной ванны, которую заставляют принимать всех пришедших, меня накормят ужином, состоящим из шести унций хлеба и «трех частей похлебки». «Три части» означает три четверти пинты, а похлебка – это жидкое варево, которое готовится так: три кварты овсянки на три с половиной ведра горячей воды.

– С молоком и сахаром, а также серебряной ложкой, полагаю? – пошутил я.

– Едва ли. Но соли дадут, а я бывал в местах, где нет даже ложек. Поднимай вверх и лей в рот, вот как они делают.

– А вот в Хокни похлебка хорошая, – вставил свое слово Возчик.

– Да, просто замечательная, – подхватил Плотник, и оба выразительно посмотрели друг на друга.

– Мука с водой в восточном Сент-Джордже, – продолжил Возчик.

Плотник кивнул. Ему довелось отведать ее везде.

– А что потом? – спросил я.

Спутники сообщили мне, что меня отправят прямиком в постель.

– Разбудят в половине шестого утра, и на «помывку» – если есть мыло. Затем завтрак, точь-в-точь как ужин: три четверти похлебки и шесть унций хлеба.

– Шесть унций – не всегда, – поправил Возчик.

– Да уж, не всегда, а порой такая кислятина, что с трудом его проглотишь. Когда я впервые попал туда, то не мог в рот взять ни похлебки, ни этого хлеба. А теперь готов съесть и свою порцию, и за того брата.

– Я бы мог съесть и три порции, – сказал Возчик. – У меня за целый божий день ни крошки во рту не было.

– Ну а потом?

– Пошлют работать, трепать четыре фунта пеньки, убирать и драить или колоть десять-одиннадцать центнеров камня. Меня уже камень колоть не пошлют, знаешь ли, мне перевалило за шестьдесят. А тебя-то могут. Ты человек молодой, сильный.

– Не люблю я, когда запирают в комнате и велят щипать паклю, уж больно похоже на тюрьму.

– А что, если переночевать, а потом отказаться щипать паклю, колоть камень или убирать? – спросил я.

– Едва ли откажешься во второй раз; упекут за решетку, – ответил Плотник. – Не советую тебе пробовать, парень. Затем обед, – продолжил он свой рассказ. – Восемь унций хлеба, полторы унции сыра и холодная вода. После заканчиваешь свою работу и получаешь ужин, как в прошлый раз: три части похлебки и шесть унций хлеба. И в койку, в шесть часов утра на следующий день тебя отпустят, убедившись, что ты все сделал.

Мы уже давно свернули с Майл-Энд-роуд, и вот, после петляний по сумрачному лабиринту узких извилистых улиц, пришли к работному дому Поплар. На низкой каменной стене мы расстелили носовые платки, и каждый завернул в свой платок все свои земные богатства, кроме «щепотки табачку», отправившейся в носок. Последний свет померк на угрюмо-сером небе, дул холодный злой ветер, а мы стояли у дверей работного дома, одни-одинешеньки со своими жалкими узелками в руках.

Три молодые работницы проходили мимо, и одна с жалостью посмотрела на меня; я проводил ее глазами, а она время от времени оборачивалась и окидывала меня сочувственным взглядом. Стариков она словно не заметила. Господи Исусе, она жалела меня, молодого, энергичного и сильного, а не двух стариков, стоявших со мной рядом! Она была молодой женщиной, я – молодым мужчиной, и смутные сексуальные побуждения, заставившие ее пожалеть меня, низводили ее чувство на низший уровень. Жалость к старикам требует бескорыстия, к тому же порог работного дома – место для них привычное. Потому жалости к ним она не выказала, только ко мне, хоть я и заслуживал ее меньше всех. Без почета сходят в могилы седые старики в городе Лондоне.

Сбоку от двери была ручка звонка, с другой стороны – кнопка.

– Позвони, – сказал мне Возчик.

Я потянул ручку и позвонил, как сделал бы, стоя у любой двери.

– Ай, ай! – испуганно воскликнули они в один голос. – Не так громко!