− Вот именно! − встрял в разговор Юрка. − Да я бы на твоем месте в суд подал! Не имеет она права отцу с сыном не давать видеться!

− Ну и что твой суд? − Диденко поднял на приятеля покрасневшие, полные тоски и боли глаза. − Ну постановит он, что обязана моя бывшая давать встречаться, а дальше-то что? Да плевала она на его решения: что ее, за неисполнение родительских прав, что ль, лишат? Дудки! Не оштрафуют даже!

− Да брось, Петрович! − продолжал воинственно распаляться Евстафьев. − Чего, нельзя, что ли, приструнить твою стерву, как положено? Давай наедем на нее по-взрослому, чтобы обделалась по самые уши!

− Ага, щас она тебе обделается! Я вон попытался было года два назад по телефону ее усовестить, так она живо в прокуратуру и в управление телегу настрочила: дескать, я угрожал ей, посадить обещал, то ли краденое, то ли наркотики хотел подкинуть. Потом замучался отписываться да доказывать, что не верблюд. Да к тому же… − Петрович вздохнул. − Людка сыну давным-давно мозги промыла, внушила, дескать, это не она меня выгнала, а наоборот, я к другой ушел. И не докажешь ничего − Димке-то, когда мы разбежались, еще и двух лет не было!

Майор умолк, сунул в зубы мундштук, выпуская белесую дымную завесу, будто хотел отгородиться от тяжелых дум. Климанов с удивлением смотрел на него, не узнавая в этом усталом, изведенном тоской и печалью мужике прежнего бравого сыщика. Даже широкие плечи Деда как-то сжались, по-стариковски ссутулились, словно под невидимой тяжкой ношей.

Это длилось минуту. Петрович, словно опомнившись, резко выпрямился. Махом допил стакан, бодро поднялся:

− Ладно, чего-то засиделись мы. Как бы зайца не проспать!

…Собрались еще затемно, когда антрацитовое небо на востоке только-только начало сереть. Вышли за околицу, где бугрилось бороздами капустное поле. Вначале Леха решил, что они двинут по нему − уж тут-то точно прячутся косые, но Диденко повернул напрямки, к темнеющему вдали лесу, а на недоумение Климанова снисходительно усмехнулся:

− Нет, братец, в поле русака вытоптать много ума не надо, а ты попробуй-ка беляка в лесу добыть! Тем более что собака должна по максимуму поработать, а то сноровку потеряет.

Идти пришлось долго. Почти час, пока светало, приятели продирались через непролазные заросли и болотные топи, пока, наконец, не достигли редкого перелеска, рассеченного надвое небольшой канавой с подмерзшей водой. Кое-где она уже превратилась в настоящий лед, который выдерживал даже Юрку.

− Ну вот, теперь можно и косого пошукать, − удовлетворенно произнес Дед, спуская с поводка гончую. − Чую, где-то здесь залег ушастый. Лада, ищи, кому говорю! − прикрикнул он на крутившуюся подле собаку.

Псина сперва нехотя отбежала, лениво нюхая пожухлую траву, потом уже резвее порысила вглубь березняка, и спустя несколько минут раздался ее высокий, повизгивающий лай.

− Есть, взяла след! − с нескрываемом азартом произнес Петрович. − Ну-ка, братцы, дуйте-ка по номерам!

Присев на краю маленькой полянки, Климанов напряженно вслушивался в отдаленное тявканье, но оно становилось все глуше и глуше, пока не затихло вовсе. Вскоре рядом появился раздосадованный Юрка:

− Пошли к Петровичу. Лада, видать, увлеклась и угнала зверя хрен знает куда!

Однако Диденко, в отличие от приятеля, был невозмутим и даже попенял Евстафьеву:

− Вот баламут чертов! Зачем с номера ушел и человека с толку сбил? Заяц по-любому круг сделает и назад вернется!

В тот же миг, словно подтверждая слова майора, где-то совсем рядом звонко затявкала Лада. Сомнений не было − собака все же села на хвост ушастому и теперь гнала его прямо на охотников.

− Так, братцы, быстро по коням! − засуетился Петрович. − Юрка, вставай на той стороне, а ты, Леха, вот здесь в кустах схоронись. Канаву, главное, из виду не упускайте: косой по-любому через нее перескакивать будет.

Лай гончей приближался, раздаваясь уже совсем рядом с Климановым. Усевшись вполоборота к обледеневшему рву, он напряженно вглядывался в заросли: не мелькнет ли там стремительная заячья тень? Половчее перехватил ружье – и в то же мгновение тишину разорвал истошный крик Юрки:

− Бей! Ну какого же ты!..

Резко повернувшись на крик, Леха увидел косого, несущегося прямо на него по обледенелой канаве. Тотчас же позади оглушительно бахнул выстрел, и что-то просвистело буквально в метре от головы Климанова. Заяц, словно натолкнувшись на невидимое препятствие, резко затормозил и как-то странно завертелся на льду. В следующий миг, опомнившись, Палыч в упор выпалил по подранку, и тот шмякнулся на бок, судорожно подергивая лапами.

Подбежавший Евстафьев вовремя схватил добычу, на которую уже нацелилась шустрая Лада, и немедля напустился на Климанова:

− Ты что, ослеп?! Он же прямо на тебя шел! Не выстрели я − упустили бы как пить дать!

− И шут с ним, коли упустили! − резко осадил Юрку подошедший Дед. − А ты какого хрена палишь в Лешкину сторону? А если бы зацепил? Знаешь ведь, какой у дроби разлет!

− Ладно, Петрович, я же аккуратно. Вон, как я косого ювелирно сделал − краем осыпи в лоб!

− Сейчас я тебе в лоб закачу, чтобы думал, куда стреляешь! − прикрикнул на приятеля Диденко, отнимая убитого зверька у Юрки и пряча его в рюкзак.

…Уже в деревне, поедая за ужином добытого утром зайца, майор продолжал бранить Евстафьева:

− Эх ты, малахольный! Видел же: взял я этого ушастого на мушку!

− А чего не шмальнул тогда?

− Да потому что ждал, пока он дальше пробежит, чтоб через нашего Палочника не стрелять. Да и вот он, − Дед кивнул в сторону Климанова, − наверняка бы зайца заметил, когда тот поближе подскочил…

− “Заметил”! Не фига таблом щелкать на номере! − Юрка сердито покосился на Леху.

− Он его по кустам высматривал, как я ему велел. Кто ж знал, что косой прямиком по канаве ломанется, как по шоссе! − заступился за Палыча майор. − Так что, братец, как ни крути, а сегодня ты опять косяк упорол. И все потому, что вечно поперед батьки в пекло лезешь! Одно слово – баламут!

− Эх, Петрович, вечно ты меня крайним делаешь…

Климанов слушал ленивую перебранку друзей, нисколечко не дуясь ни на нападки Евстафьева, ни на обидное “Палочник”, насмешливо прозвучавшее в устах Диденко. Он ощущал на душе небывалое умиротворение и покой. Шумная Москва, с ее вечно спешащими жителями, длиннющими злыми очередями, будто бы осталась в каком-то дурном сне. Сейчас на целом свете для Лехи существовала лишь эта покосившаяся изба на краю богом забытой деревеньки, покрытый инеем голый березняк и пегий быстроногий заяц, несущийся навстречу.

После, приезжая сюда каждый раз, Климанов не переставал удивляться переменам, которые происходили с ним, едва он оказывался в Шлыковке. Куда-то исчезали прежние волнения и тревоги, казались чем-то смешным и ненужным недавние проблемы. И не существовало ничего лучше, чем, проснувшись поутру, уйти в лес и бродить там до заката, прислушиваясь, не раздастся ли в чащобе азартный повизгивающий лай гончей, поднявшей зверя.

Здесь становился другим и Диденко. Куда-то девалась его вечная озабоченность, напряжение и холодная цепкость во взгляде. Майор будто оттаивал от вечной столичной мерзлоты, обретая, казалось бы, навсегда вытравленное суровой сыщицкой службой бесхитростное крестьянское добродушие. И даже неисправимый Юрка, попадая в Шлыковку, и тот отчасти утрачивал свою вечную воинственность и непримиримость, становясь мягче, спокойнее.

… Нет, прав был в свое время дядька, сказавший как-то давно маленькому Лешке: “Охота, брат − великое дело! На ней все равны: и председатель, и простой скотник”. И точно: если бы не эта страсть побродить по лесу с ружьишком, вряд ли бы Климанов сдружился с Диденко − опера редко приятельствуют с постовыми и участковыми…

8

Едва оказавшись в своем кабинете, Климанов быстро запер дверь изнутри, окинул комнату взглядом – и тут же почувствовал, как сердце бешено заухало в злом нетерпеливом азарте.