Генрих выстрелил сначала из добытого трофея в воздух, а потом бросил оружие его хозяину. Незнакомец ловко поймал пистолет, засунул его обратно за пояс и, кряхтя, залез на свою лошадь.

— Прошу вас, — обратился он к графу, — хотя бы пообещайте, что передадите это письмо своей дочери.

Граф развернул листок бумаги и подошёл к висевшему над крыльцом фонарю.

— Если я как отец посчитаю, что это письмо не несёт моей дочери никакой угрозы, то обещаю, она сегодня же получит его, — ответил граф, пробегая глазами по строкам письма. — А теперь убирайтесь из моей усадьбы, любезный!

Понимая, что надеяться на что-то большее не следует, незнакомец развернул свою лошадь и помчался к воротам.

— Генрих, бери фонарь и отправляйся на помощь Отто, — приказал конюху граф, когда незнакомец скрылся. — Моя дочь убежала в парк, и я не хочу, чтобы она блуждала по нему до самого утра.

Генрих кивнул головой, снял висящий над крыльцом фонарь и направился в сторону парка.

Граф же крепко сжал добытую им бумагу в руке и, завернувшись в старую, поеденную молью меховую накидку, направился в гостевой домик. Выхваченных внимательным взглядом нескольких строк письма, вполне хватило графу, чтобы понять, что оно действительно несёт его дочери угрозу.

Заключив с королём договор на содержание его дочери и будущего внука или внучки, граф не мог допустить, чтобы Брунгильда прочла это письмо. Исходя из сделанных в нём кронпринцем признаний, она могла рассчитывать лишь на роль тайной любовницы, а этого граф не желал допустить. Особенно после тех обещаний, которые он успел дать королю.

Пусть лучше девушка прибывает в неведении и возможно со временем выкинет из своего сердца принца, получив взамен гораздо больше, чем станет предметом его тайных воздыханий и тем самым превратится в неугодного врага; и для короля, и для будущей жены принца, и для всего королевства.

Граф не понёс письмо даже домой, опасаясь, что Брунгильда его может случайно когда-нибудь найти. Мысль же об его уничтожении он не рассматривал, так как всегда предпочитал иметь в рукаве пару козырей. Да и было пока не известно чем вся эта ситуация могла обернуться для него самого. Всё-таки он напал и прогнал человека, посланного самим кронпринцем, хотя заручившись поддержкой короля, можно было его не особо бояться. Но, тем не менее, письмо граф решил пока не уничтожать, а спрятать.

Пройдя в гостевой домик, граф зажёг фонарь и стал осматривать помещение в поисках возможного тайника. Однако пока он думал, куда спрятать письмо, с улицы, откуда-то из глубин парка, до него стали доноситься крики людей; и с каждым разом они становились всё громче и истошнее.

Обеспокоенный тем, что что-то случилось с его дочерью, граф засунул письмо в первую, попавшуюся ему на глаза книгу, занимающую место среди десятка других литературных произведений, стоящих на стеллаже и направился к выходу.

Выбежав на улицу, фон Вебер увидел недалеко от гостевого домика мелькающие в темноте фонари. Как только мог, быстрыми широкими шагами, граф направился на этот свет и доносящийся оттуда же шум.

Ночь была морозная и ясная. Луна освещала весь парк, и когда граф приблизился к мелькающим фонарям, он увидел своего конюха, слугу Отто и даже девочку служанку. Все трое бегали вдоль береговой линии маленького пруда и что-то кричали.

Первое нехорошее подозрение у графа возникло тогда, когда он увидел вырывающего чуть ли не с корнем небольшое деревце, Генриха.

— Скорее, скорее! — хором кричали ему Отто и Эльза, снующие вдоль берега.

Генрих подбежал с вырванным деревом и бросил его в пруд.

Ещё не совсем понимая, что происходит, и почему все так громко кричат, фон Вебер подошёл к тому месту, где толпились его слуги и, посветив фонарём спросил:

— Да что же вы так кричите? Что случилось?

Однако ему вторило лишь собственное эхо и громкий плач, смешанный с криками Линды. В этот момент в пруду что-то плюхнулось и стало барахтаться. Граф подошёл к самому краю пруда и посветил вперёд. Какой же ужас и оторопь охватили его, когда он увидел мелькающие на поверхности пруда руки и голову своей дочери.

— Держите дерево, — крикнул, обращаясь к Отто и служанке, конюх Генрих и скинув пальто, с разбега бросился в воду.

Отто и Линда ухватились за конец ствола дерева, лежащего большей частью в пруду и стали наблюдать, вместе с графом, как Генрих, ломая тонкую корку льда, плывёт на помощь к тонущей девушке. Но как быстро не двигался Генрих, вскоре голова и руки девушки исчезли и больше не появлялись над поверхностью воды.

Достигнув этого места, Генрих, широко раскрыв рот, заполнил свои могучие лёгкие воздухом и исчез под водой. Граф вдруг почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он больше не мог держать фонарь на вытянутой руке и, качнувшись, чуть сам не упал в пруд.

— Вот он! — выкрикнул Отто, вслед за донёсшимся шумом и бульканьем с поверхности воды.

Граф встрепенулся и, набравшись сил, вновь поднял фонарь, в слабом свете которого увидел Генриха, цепляющегося одной рукой за ветви вырванного им дерева, и что-то с трудом удерживающего другой.

Всё это действо сопровождалось кричащей без умолку служанкой.

— О, госпожа! О, Боже! Что же вы наделали! — голосила она на весь парк.

Наконец Генрих достиг берега.

— Поможем ему! — крикнул Отто, бросаясь на выручку товарищу.

Зайдя по колено в ледяную воду, он принял его ношу и помог вытащить её на берег.

Подбежавший к ним граф теперь дрожал и рыдал вместе с Линдой.

— Доченька, да что же это такое, — запричитал он, — как же ты оказалась в воде?! Скорее, молю вас, несите её домой, — обратился он к своим слугам.

Однако Генриху, вытащившему уже бездыханное тело девушки из воды, и самому была нужна помощь. Несмотря на крепкое здоровье и мощное тело, мужчина получил сильное переохлаждение, пробыв в ледяной воде не меньше десяти минут.

Отто поднял тело девушки и как можно скорее понёс её в дом. Служанка и граф следовали рядом, бросив несчастного Генриха на берегу одного.

Войдя в дом, Отто отнёс тело девушки в гостиную, положил на софу, а софу подтянул чуть ли не вплотную к камину.

— А теперь прошу меня извинить, господин граф, — обратился он к фон Веберу, — но я должен помочь своему другу Генриху.

Граф его не слушал, он упал на колени перед лежащей без чувств на софе девушкой и стал трясти её за плечи.

Лицо Брунгильды посинело и не выражало никаких эмоций. Её веки с заиндевевшими ресницами плотно сомкнулись, волосы сплелись в замёрзшие сосульки, а пальцы скрючились. Через тонкую белую кожу стали видны кровеносные сосуды.

— Доченька, что с тобой? Очнись! Очнись, не покидай своего старого отца! — сложив руки как при молитве, причитал граф.

Вскоре в гостиной вновь появился Отто. Он был не один. Удерживая под руки, он с трудом вёл Генриха.

— Ради Бога, Отто, поезжай скорее за доктором, — вскакивая, как молодой, попросил его граф. — Привези герр Менгера, чего бы тебе это не стоило.

— Можете не беспокоиться, — ответил Отто, усаживая возле камина стучащего зубами, но живого Генриха. — Я привезу его, даже если мне придётся использовать силу, — заверил он графа, покидая бегом гостиную.

— Так что же случилось с моей несчастной дочерью? — задал граф вопрос, рыдающей в углу гостиной служанке, и при этом вновь припадая к бездыханному телу Брунгильды.

— Я не знаю, — плача взахлёб, ответила девушка. — Я услышала, как вы приказали Отто найти и вернуть госпожу домой. Пошла за фонарём и решила присоединиться к поискам, потому что души не чаю в своей госпоже. Проходя мимо пруда, я увидела, как фрейлейн Брунгильда переходит мостик, а следом за ней, из кустов, выбегает Отто. Хозяйка испугалась и побежала, но, по-моему, поскользнулась на мостике, и опёрлась на гнилые перила, но они не выдержали и сломались. Тогда госпожа вскрикнула и упала в пруд. Вот тут-то я и начала звать на помощь.

В этот момент послышался стон сидящего в кресле у огня Генриха. От источаемого горящими в камине поленьями тепла, его промокшая насквозь одежда сильно парила. Впрочем, от лежащей без чувств девушки, так же исходил белый, клубящийся пар. Только в отличие от Генриха, она уже не подавала никаких признаков жизни.