Литмир - Электронная Библиотека

Но откуда мне знать, что было в классе после того, как я бесславно покинул школу?

…Когда я, согнутый и жалкий, иду по коридору, потерпев полное поражение в поединке с Алькой, мне и в голову не приходит обернуться назад, еще раз посмотреть на своих учеников. Мне хочется одного: скорей убежать.

Я бреду, как воин, у которого отняли самое дорогое — честь. И не знаю, что класс, наблюдавший наш короткий разговор у кабинета директора, медленной, угрожающей стеной надвигается на Альку и берет его в круг…

— Нажаловался? Шишка на лбу — ценная улика, да? Ты благороден, как рыцарь? — говорит Надя.

Конечно, неприкрытый сарказм. В другой раз все бы засмеялись, а сейчас молчат. Надя подает Альке череп и магнитофон. Алька идет по коридору. За ним — все остальные. Витька Сверчков пытается ткнуть его кулаком. Надя останавливает его.

— Не связывайся, — слышит Алька ее голос. Это звучит как приговор.

У школьной лестницы Алька остается один. Все скрылись в аллее. Надя вернулась, проговорила скороговоркой:

— Можешь взять своего Багрицкого…

— Но почему? — с трудом выдавливает из себя Алька.

Почему так бывает, что в самую трудную минуту люди перестают понимать друг друга? Особенно если им всего лишь шестнадцать. Нет, понимают, но не знают, как сказать об этом, и потому все делают наоборот.

Вот сейчас Наде бы остановиться. Она же знает, о чем ее просит Алька. А как? Ведь это и есть самое трудное — остановиться. И потому она идет вдоль решетки и не может обернуться.

«Тебя среди воинственного гула я проносил в тревоге и боях…» Он так любит эти стихи, — думает Надя. — А почему же смалодушничал?..»

— Может, вы просто не разобрались?

— Нет, ты поступил трусливо, как фискал.

— Это неправда. Я хотел, чтобы вам было весело. Особенно тебе. А потом не понимаю, как я потерял рассудок. Это, конечно, подло. Но неужели непоправимо?

— Тебе было нелегко. Но то, что ты сделал, во сто крат хуже. Как это поправить, Алька? Это же предательство… Неужели ты не можешь понять?

Нет, они так и не сказали всего этого друг другу. Просто они идут и молчат, мучительно думают.

— Ренегат, фискал. Я не хочу, чтобы вы обо мне так думали. Если бы ты обернулась хоть один раз… — Но перед Алькиными глазами только прямая тонкая Надина спина. И волосы — ровные, длинные, до плеч.

«Ну, обернись хоть один раз, принцесса!» — это Алька думает, а на всю улицу кричит совсем другое:

— Мне плевать, слышишь, деревянная чурка, плевать, что вы обо мне думаете!

Это слышат все, обернулись все. Все, кроме Нади. Она подносит руки к лицу, и теперь спина ее уже не прямая. Надя опустила голову и, согнувшись, прислонилась к решетке. А Алька срывается с места и мчится. Мозг разламывают тысячи молотков. Ступеньки, ступеньки, как барабанная дробь. Дверь квартиры Виленева. Не остановиться. Не перевести дыхание.

— Можно?

Виленев стоит у зеркала.

— Вот пришел… — мнется Алька. А думает о другом: как же обо всем рассказать?

Виленев завязывает галстук. Для него сейчас это важнее всего на свете.

— Вид у тебя, будто человека убил, — бросает он через плечо.

— Понимаешь, — начинает Алька, но Виленев не слушает его. Он насвистывает:

«Ему б кого-нибудь попроще.
А он циркачку полюбил…»

Потом смотрит на Альку.

— Ну и что?

Алька бледен и тих. Словно застыл.

— Послушай, старик, — хлопает его по плечу Виленев. — Век электроники — поэзия цифр. Лирические излияния — анахронизм. Так, да?

— «Вот же кто деревянная чурка. Несомненно, чурка», — думает Алька.

— Ты мужчина, да? Понимаешь, ждут. А вообще совет: меньше эмоций, нервные клетки не восстанавливаются…

Лестничная площадка пустынна и холодна. У подъезда прошуршала шинами виленевская «Волга». Ти-ши-на.

— Так! Я знаю, что мне делать. Знаю…

Алька возится с ключом от своей квартиры. Потом носится по комнатам. Глаза его лихорадочно блестят. Они тоже говорят: знаем, знаем, знаем… Из стенного шкафа выхвачен рюкзак, потом свитер, кашне, меховая шапка.

— Все ясно. Черствые люди… Все. Все. Все.

Алька достает из ящика стола фонарик.

— Там сейчас, наверное, полярная ночь. Длинная, полярная ночь… Прощайте, три воробья — Крючок, Сверчок и Дока… И ты, милая принцесса, и ты, правильный человек Виленев!.. Так. Теперь затолкнуть в рюкзак книги, фотоаппарат…

Нет, вполне продуманные сборы. Все на месте, все совершенно точно учтено и взвешено. Ага, деньги!.. Ну, это деталь.

Снова ящик стола. Книжка чеков квартплаты. Аккуратно уложенные десятирублевые знаки. За два месяца. Так и не заплатил. Мать будет сердиться. Ладно уж, семь бед — один ответ. Заработаю — вышлю. Мать поймет.

Алька еще раз пересчитал деньги, сунул в карман.

— На самолет хватит. Бухта Тикси. Полярники — это люди! А здесь больше ни одного дня. Ни одного.

Торопливо вращается диск телефона.

— Аэропорт, аэропорт…

Аэропорт не набирается. Мелькают тройки, семерки, девятки. «Должен набраться, — думает Алька. — Другого выхода нет».

Мир узок, как игольное ушко. Этот философский вывод я сделаю, когда поудобнее усядусь на свое место. На вертолет я почти опоздал. Дверца его чуть не захлопнулась перед моим носом.

Всю ночь перед этим я не спал. Все думал. Вывод, к которому я пришел, был в высшей степени категоричен: другого выхода нет.

В вертолет я вхожу, ничего не видя. Меня никто не интересует. Я понимаю: то, что я делаю, — это бегство, и в какие пышные одежды это слово ни драпируй, оно все-таки остается неприкрытым. Бегство.

А вертолет уже идет над городом. Слились в одну линию дома, улицы. Растаял наш квартал. Я не могу оторваться от стекла. Город какой-то незнакомый, почти несуществующий. Может быть, это потому, что сейчас он просто напоминает проектную площадку, макет? Хлопья тумана опускаются все ниже и ниже. Пилот на секунду открыл дверцу. Поток воздуха сорвал с меня шляпу. Я оторвался от окна, чтобы поднять ее, и тут…

Да, мир узок, как игольное ушко. Я увидел очень знакомую спину. За нею топорщился до отказа набитый рюкзак. Я подхожу к Альке. Теперь мне совершенно безразлично, что он обо мне думает. Мы снова смотрим друг другу в глаза.

— Куда летишь, Спешнев? — Я спрашиваю со всей учительской строгостью. Удивительно, откуда она взялась вдруг, эта запоздалая гостья? Но тем не менее я рад, что она наконец-то меня посетила.

В глазах у Альки и злость, и смятение, и выражение досады: не повезло.

Он отворачивается к окну. Я замечаю, что по щеке его сползает слеза. Он зло растирает ее кулаком. Но куда от нее денешься! Она появляется еще и еще. И тут я вижу, что мой противник, Алька Спешнев, — самый обыкновенный школяр, которому очень не повезло и которому очень трудно. Я сажусь с ним рядом. Снимаю с его плеч рюкзак, ставлю у моих ног. Я пытаюсь улыбнуться.

— Знаешь что, давай посмотрим на этот наш полет философски, так сказать, абстрагируясь от земли…

Алька поднимает на меня глаза. Кроме как об учебной программе, я с ним раньше вообще ни о чем не разговаривал.

Он смелеет и задает вопрос:

— А вы… куда?

Я даже не знаю, что ответить. И придумываю неправду. И это настолько заметно, что Алька улыбается.

— Так, знаешь, решил полетать…

Мы долго бродили по аэропорту. Видели, как садились серебристые лайнеры. Большеглазые стюардессы вели к трапам цепочки пассажиров. И кого только не узнавали мы в этих ручейках! Альпинист, доктор, художник, геолог… Нам показалось, что здесь, среди тайги и сопок, все города, все люди нашей большой земли пожимают друг другу руки.

Мы стояли, прижавшись к барьеру. А один раз прорвались на летное поле. Пассажир в коротком пальто спросил нас:

— Улетаете?

Мы не знали, что ему ответить. Пожали плечами. А он улыбнулся и сказал:

4
{"b":"884086","o":1}