У меня чудесное настроение: завтра праздник, и еще — похвалила учительница. Сейчас обо всем расскажу матери. Она, наверно, уже закончила перешивать мне пиджачок и брюки из отцовского коверкотового костюма. Сейчас примерю и…
Я рву на себя дверь и иду через кухню. Наша соседка в давно не стиранном переднике стоит у старой керосинки и не поворачивает головы. Обычно, когда я прихожу домой, она сразу бросает свои дела, подбегает ко мне, начинает расспрашивать про школу и угощает меня запасенной кочерыжкой очищенной капусты или свежим, только что испеченным пирожком, или еще горячей котлетой. А сейчас она стоит ко мне спиной и кажется неживой. Я говорю:
— Тетя Катя…
Но она молчит. Холодная искра пронизывает мое тело. Я кинулся к своей комнате и дергаю дверь. В комнате гуляет ветер. Все разбросано: вещи, одежда, книги. Сквозняк бросает мне в лицо ворох тетрадей и листов. Я боюсь войти в комнату. Соседский мальчишка Димка подбегает ко мне, дергает за рубашку и говорит:
— Коль, а твоего отца…
Он не успевает договорить. Тетя Катя хватает его и уволакивает к себе в комнату. Тащит она его за ухо, и поэтому он верещит от боли. Я смотрю ей в лицо. Она смахивает скрюченным пальцем слезу и продолжает возиться у керосинки.
До ночи я был в комнате один. Ставил на место книги, задвигал ящики комода, подбирал какие-то бумаги, листы из тетрадей. У ножки рабочего стола лежит фотография моего отца. Я стер с нее пыль, поставил рядом со стопкой книг, присел на табуретку, облокотился на стол и долго, долго ее рассматриваю. Мне ничего не понятно и страшно. К ночи пришла мать. На ней не было лица. Я даже не знал, о чем и как спросить ее. Я обнял ее за плечи.
— Почему, мама?
Она плачет, гладит меня по голове, прижимает к себе и произносит одно и то же:
— Ты не плачь, Коленька, не плачь. Все будет хорошо. Все будет хорошо.
Но я не плакал. Плакала всю ночь мать. И успокаивала она, конечно, себя и не могла успокоить. А я только молчал и держал ее за сильно трясшиеся плечи.
…— Ура! Даешь вперед!.. — О чем это? Ах, да. Это же в фильме. Это мчатся в атаку красноармейцы. Мальчишки в зале кричат громче, чем на экране конники.
…Я закрываю глаза и вижу объявление, которое уже несколько дней висело на дверях нашего класса.
В нем сообщалось, что я делаю доклад об Амундсене. И вот теперь у двери целое столпотворение. Я прохожу в класс и хочу направиться к своей парте. Но что-то остановило меня, я оглянулся. Нонна Михайловна жирной чертой перечеркнула в объявлении мою фамилию. Теперь доклад об Амундсене будет делать Сережка Гуревич. Все оглядываются на меня. Я хочу пойти к парте и не могу. Я и раньше слышал, что существует земное притяжение. Но не мог понять, как оно действует. Теперь — все совершенно отчетливо. Я не могу оторвать ногу от пола, чтобы сделать хоть один шаг. Это стоит адских усилий. За партой я сижу очень ровно. Может быть, до сих пор я никогда не сидел так ровно. Я ничего не вижу. У доски какое-то мутное пятно. Я только слышу, как Лешка Стрепухов, который не знал, что такое роза ветров и которому Уилкинс показался хорошим парнем, спросил:
— Нонна Михайловна, а почему это?
И Нонна Михайловна рассердилась:
— Не задавай ненужных вопросов. Так надо.
И Лешка Стрепухов не стал задавать вопросов. А потом начался урок. Повесили карту полушарий. И тут в класс ворвался Сережка Гуревич.
— Можно? — спросил он, запыхавшись.
Конечно, было можно. Он подлетел к парте, как обычно, сунул свою сумку под крышку и толкнул меня в бок.
— Приветик!
Я молчу. Я сижу ровно и смотрю туда, где по идее должны быть стол, доска, окно…
— Смотри, пригодится? — спрашивает меня Сережка. Он достал из портфеля маленькую с красивой обложкой книгу. «Моя жизнь», автор ее Руаль Амундсен.
— Всю ночь читал. Во! — шепчет Сережка и показывает большой палец.
— Возьми, Коль, ну. Возьми, что ли…
Ох, как бы я сейчас двинул ему с его книжкой, с его приставанием и вообще… Но ведь он, Сережка, совсем тут ни при чем, и он совсем ничего не знает. Поэтому я, не поворачиваясь к нему, цежу сквозь стиснутые зубы:
— Катись ты… со своим Амундсеном.
И бедный Сережка, очень добрый человек, пожимает плечами:
— Мир удивительно непостоянен…
Философствовать дальше ему не остается времени, потому что Нонна Михайловна начинает свои казуистические речи. В такие минуты она почему-то напоминает молодую неопытную шаманку. Она не говорит, а распевает:
— Итак, дети, что вам было задано на дом? Вам было задано на дом: экспедиции к Северному полюсу. Кто же пойдет отвечать? Отвечать пойдет… Ну, хотя бы Феклисенко.
Я поднимаюсь из-за парты и не двигаюсь. Закон притяжения ничуть не утратил своей силы. Я не могу ступить ни шагу. Я молчу.
— Ну, иди, иди отвечать, — далеко-далеко звучит голос Нонны Михайловны. Ее не видно. У стола мутное пятно. Я чувствую, что от этого можно упасть. Надо, чтоб все стало на место. И я знаю, что надо сделать, чтоб пятно у доски исчезло. Надо сжать кулаки и упереться ими в парту. Косточки моих пальцев стали белыми, как снег. Сережка в ужасе шепчет:
— Идиот, что ты делаешь…
И тогда я говорю:
— Я не знаю. Я не могу отвечать…
Долгим, пронизывающим взглядом смотрит на меня учительница Нонна Михайловна.
— Он знает, он знает. Он обо всем мне рассказывал, — кричит со своей парты очкастый мальчик Миша Черников. Он крикнул и осекся, потому что кто-то показал ему кулак. Кажется, Лешка Стрепухов.
Чудной парень Мишка Черников. Нонна Михайловна и так знала, что я мог бы ответить по Северному полюсу. И все равно она с какой-то благодарностью посмотрела в Мишкину сторону, и солнечные блики от ее очков и очков Миши Черникова скрестились. Она берет ручку, чтобы поставить мне оценку. В классе почему-то сразу становится очень тихо. Она подносит ручку к графе, где стоит моя фамилия, и… не ставит оценки.
— Странно, Феклисенко, ответишь в другой раз, — говорит она. — А сейчас к доске пойдет Гуревич…
Сережка пожимает плечами и плетется к столу. Он ничего не понимает. Первая загадка — почему не пошел отвечать я. Начинает он очень бойко:
— Северный полюс с давних пор, как магнит, тянул к себе многих путешественников и географов. Еще до нашей эры грек Пифей…
У Сережки глупая привычка: рассказывать и мотать головой по сторонам. Наверное, потому он случайно посмотрел на дверь и увидел, что моя фамилия в объявлении о занятии кружка перечеркнута. И вместо нее написана его фамилия. А потом он посмотрел на меня и все понял. Язык у него начал заплетаться:
— Грек Пифей в 325 году предпринял, предпринял… — И Сережка замолчал.
— Ну, продолжай, продолжай, Гуревич, — произносит Нонна Михайловна.
— Я дальше не знаю, — разводит он руками и грустно смотрит в глаза Нонне Михайловне.
— Ну что ж, садись. За невыученный урок полагается двойка, — голос ее раздражителен и резок. Она все понимает, наша Нонна Михайловна. Психику ребенка — особенно.
Теперь за партой мы оба сидим ровно, ровно. У доски бойко отвечает Миша Черников. Между рядами расхаживает Нонна Михайловна. Урок идет по заданной программе. Все нормально. На уроке отсутствуют двое: я и Сережка.
После уроков у школьного крыльца свалка. Элементарная свалка, каких немало бывает каждый день у каждой школы. Сережка Гуревич трясет за лацканы пиджака Мишу Черникова и кричит:
— «Он все знает», «он все знает»… За язык тебя тянули, да? И почему ты, Мишенька, такой уж очень старательный мальчик?
Мишка пыхтит, отдувается, топает толстыми негнущимися ногами на одном месте и пытается как-то оправдаться.
— Раз знает, пусть отвечает. Нечего выламываться.
И тут к Мишке подступил стриженый Лешка.
— А если б тебя вычеркнули, приятно было б, да?
— А ты не знаешь ничего, так молчи. Время такое, понял?
Очки у Миши Черникова сползли на нос. Он смотрит как-то поверх них и кажется совсем взрослым.