Пока угощались, в студии продолжалась запись. Звукорежиссер периодически бегал пульта. У звукорежиссера, видимо, была вторая стадия алкоголизма, плато толерантности, как определил Денис. Звукорежиссер не пьянел. Лишь глаза все более блестели.
Записывавшаяся певица не уходила.
- Похвали ее, - подмигнул звукорежиссер Денису.
Когда певица вышла передохнуть, Денис, узнав знакомое лицо, но не вспомнив имени и фамилии, как постоянно случалось в думских приемных, сказал:
- Просто восхищен!
Певица небрежно протянула руку для поцелуя. Она решила отложить запись.
Когда певица уехала, звукорежиссер сказал про нее:
- Всю ночь пела!
- Сколько же вы здесь? - спросил Денис.
- Третьи сутки.
- Как же вы еще работаете?
- Нормально. Нам не привыкать.
- На качестве не скажется?
- Мастерство не пропьешь!
Люба зашла в тонзал и стала распеваться. Нетрезвый режиссер, бывший с остальными за стеклом, спросил:
- Люба.. Люба?.. Она каждый раз столы перед записью будет нарывать?
- А что? – спросила обиженная Лиза. – Стол не понравился?
- Да, нет. На концерте всех слушателей и зрителей не напоишь.
Возвратилась Клара, выходившая курить со звукорежиссером. Она уже узнала подноготную звукооператора.
- Вы на концертах работаете манекеном, вот и работайте!
Звукооператор перестал умничать. Аранжировщик восхищался, что Люба придумала песню сама. Сравнивал ее с Пугачевой. Сказал, что гитарная тема напоминает Крутого. Аранжировщик тоже захмелел:
- Крутой – это отдельная тема. В принципе, куда ни кинь, везде – Моцарт. 45
Аранжировщик обработал мелодию Любы на компьютере. Получилось трогательно, зажигательно и удивительно на что – то до боли знакомое.
Клара внимательно смотрела и слушала, периодически выходя курить.
Лиза с кем – то выясняла отношения по мобильному телефону. В финале разговора она назвала собеседника “ козлом“ и в гневе разбила сапогом стеклянную дверь студии.
45
Глеб сидел у брата. Выпивали.
- Не представляю, чем заниматься. Не представляю, - говорил Глеб. – Испачкали, оболгали от хвоста до морды. Ребенок бросил, жена бросила…
- Хватит ныть! – прервал Пантелей. – Меня не оболгали? Меня не запачкали?.. Повесили, что я и крал, и взятки давал, и брал, и кредиты нецелево использовал. Ростовщическая деятельность, картели … Но это перед депутатством. А на заре, в эпоху, так называемого, накопления капитала: и руку я угрожал человеку отрубить за невозврат долга, и нанесение особо тяжких… И за всем я слышал: это ты застрелил старшего Смирнова. Это ты! Отец Смирновых – начальник ОВД. И сидел я. И бежал, потому что смотрящий, Птусь, средний брат Смирнова, мне мозг на зоне. Меня чуть не опустили, не убили в межнациональной драке. До сих пор перед глазами: бегу по снежной пустыне. Спустили собак. Я залез в какую – то ледяную дыру меж камней. Собаки прут. Я долблю их ногами. А они кусают, рвут поверх ботинок. Эвенки, или кто там они, отбили. Лежал в чуме у них с пневмонией. Жиром оленьим натирали. Влюбилась эвенка. В город отвезли. Братва. Гоп – стоп инкассаторов. Опознали. Погоня в поезде. По крышам. Вернулся в родные пенаты. Там любимая была. Вдова, но до этого не вдова, того самого старшего Смирнова. Я ему рога наставлял еще до того, как он жениха Ольги убил. Она ждала. Может, кто и был у нее. Но ждала. Уже в Москве. Туда переехала. Мы поговорили с ней. Ничего не было. Во мне все остыло. Другим я стал. Она того, прежнего меня любила В глубине я и был тот. Только озлобился на человеческую несправедливость. Я вышел с ее квартиры. Долго не уезжал. Сидел в машине, будто ждал. Или хотел вернуться, потому что чувство ее ко мне неподдельное было, настоящее. Как из сказки. Такого ни до, ни после ни у одной женщины ко мне не было.. А мы с тобой, брат, Каи. Осколки льда у нас вместо сердец. Поцелуи Снежной королевы – на щеках... Бах! Поворачиваюсь. Любимая за то время, что я в машине сидел, газ в закрытой кухне пустила. Сидела там до одурения. Да и взорвала!.. И опять я отмазался. Деньги в заначке были. Оформили, что другой с хоны бежал. Труп напарника, кто с зоны со мной бежал, удвоили. В могиле один под номерком у зоны лежит, а по бумагам, и я там. Но и меня провели в могиле, как другого. Вроде, трое бежали. Третий был тот, которого инспектора еще на зоне за неповиновение завалили. Пруд они в якутское или чукотское озеро под лед вершами скинули. Живут там в вперемешку. Дикие. Женами гостей угощают.
- Но теперь у тебя все ровно, - остановил Глеб. – И фамилию вернул. Не под чужой живешь.
- Как бы я был без другой фамилии. Тут бы так копнули. У меня банк на свету. Ты не представляешь, сколько я начальникам зон отвалил, чтобы фиктивно из одной зоны в другую будто бы перевели. Подали в суд на условно досрочное за примерное поведение.
- Брат, говоришь ты, а за всеми твоими словами жалобу я чувствую. Одинок ты.
- Одинок, это верно. А ты не одинок? Вот говоришь, жена и дочка отвернулись. А как ты ожидал? Они тебя десять лет должны были ждать? Это срок. Вот моя любимая, которая себя газом взорвала, та ждала… Но о таких декабристках песни поют…Умрем, кому все достанется? Другу передадим. А дальше? Аня Саакова с дочкой твои деньги проест, - засмеялся: папа Гундерман подскажет, куда деньги вложить. А я кому отпишу? Константину, когда он из психушки выйдет. Он стрелял в меня, отца…
- Самое страшное, - сказал Глеб, в тайне завидовавший, что брат стал депутатом, в то время, как он сам, не депутат. Хотя отчаянная надежда теплилась. Брат, вот, чёрен, как уголь, а депутат! – Самое спечальное, - продолжал Глеб, - что я, бывший член Государственной Думы, полностью разочаровался в избирательной системе. Даже будь она честная. Без подтасовок. Вот какой Денис Смирнов избиратель? Моя жена? Дочь в нее растет… Или сын твой – Константин, избиратель? Сестра Ольга? Оплачиваемый тобой муж ее, охранник, Олег? Ни черта они не избиратели. Подонки. Каждый о себе думает.
Пантелей схватил за облитый водкой рукав брата:
- Подонки? А кто сливки? Мы с тобой? Мы не о себе думаем? Каждый сам за себя, один Бог за всех. Одни в этот мир пришли, одни и уйдем. Они – люди! Люди – эти хреновые избиратели. Со своим достоинствами и охренительными недостатками, себялюбием, эгоцентризмом. У всех есть узколобое видение мира. Мне ближе солипсизм Фихте: я и мир.
- Злой мир… Луч света в темном царстве - Серафима Ангелантьевна.
- Женщина она хорошая, но не часто мы с ней в последнее время встречаемся.
- На твое наследство вместе с подрастающим сыном не глядит? Альтернатива Константину.
Пантелей поморщился с тайной надеждой и любовью:
- Пока, вроде, на наследство Серафима не целит. Но я уже никому не верю… Серафиму я с тобой не разделю. Не отдам.
Глеб неловко пошутил:
- Серафима Ангелантьевна не в венецианской комедии. Она нас с тобой, брат, только в глубокой отключке может перепутать.
- Ну! Ну!..
- Что делать мне, брат?
- Я тебя не брошу. Будешь вести мой бизнес вместо меня. Депутату не положено. Поменяемся, как Инь и Янь, двуликий Янус! На Серафиму Ангелантьевну глаз не класть!
Глеб с притворным примирением открепил от груди депутатский значок, который давно уже не имел права носить, прикрепил на свитер Пантелея.
- У меня такой же на лацкане пиджака в шкафу.
- Будет запасной, - ухмыльнулся Глеб. Он продолжил: - Куда уж мне на Серафиму Ангелантьевну глаз класть, когда на нее Арнольд Оскарович глаз положил. И еще как
