10
Лимонный пирог с инжиром
С тех пор как я вызволила Эмму из бостонской тюрьмы — редкостный альтруистический поступок, мотивацию которого я до сих пор так и не разгадала, — мы прошли многолетний путь к дружбе. Наша привязанность друг к другу — это привязанность двух диких животных, оказавшихся на плоту посреди бескрайнего океана. Ни одна из нас не доверяла другой, но обе признавали родство и понимали ценность совместного плавания в этом враждебном мире. То, что начиналось как странное сосуществование, со временем переросло в настороженную заботу, а затем и в преданность. Мы с Эммой любили друг друга со свирепостью, которая происходила от нашей общей запутанной истории. У меня нет другого объяснения этим отношениям.
Из ничем не примечательной студентки Пеннистоуна Эмма превратилась в восхитительно профессиональную, абсурдно успешную, страдающую агорафобией взрослую женщину. И расцвет всего этого пришелся на время, когда у нее случилась первая паническая атака. Вскоре после ареста Эмма стояла на одной из станций зеленой линии бостонского метрополитена, как вдруг почувствовала, что земля уходит из-под ног, чья-то гигантская холодная рука сжимается вокруг грудной клетки, а завтрак прокручивается в желудке, как в барабане стиральной машины. Перед глазами сверкают звездочки, уши закрыты морскими раковинами, в которых плещется белый шум. Эмма упала на колени, пытаясь разорвать эти путы и теряя человеческое достоинство.
Ей хватило одного-единственного раза, чтобы отказаться переживать такое снова, поэтому она больше никогда не покидала свою квартиру. В тот же день она отказалась от работы в самом респектабельном районе Массачусетса и устроилась оператором секс-услуг по телефону. Одного из любовников она отправила купить ей телефон и гарнитуру к нему. Затем собрала все свои белые керамические вазы в форме вульвы, синтезатор, мегафон, голубой пластиковый детский бассейн (оставила ящик консервированной черной фасоли по-мексикански) и выкинула в помойку. Короче говоря, Эмма отказалась от всех творческих возможностей, которые требовали ее выхода из дома, простилась с мечтами стать значимой фигурой в поэзии, перформансе и исполнительском искусстве, наподобие Карен Финли. И вместо этого начала рисовать. Тендер де Брис умерла. Да здравствует Эмма Эбсинт!
С короной на голове и скипетром-кистью в руке она стала королевой в своих владениях. Теперь все подчинялось ей — ее дыхание, ее работа, ее жизнь. Но главное, что ей было подвластно, — это многозадачность. Как оператор секс-услуг по телефону она умело перевоплощалась то в доминатрикс из какого-нибудь фильма в жанре нуар, то в студентку колледжа с глазами лани, то в похотливую домохозяйку из южных штатов. Своим нежным голосом она плела сладкие, липкие сети, в которые заманивала похотливых самцов с кредитками в карманах и дымящимися членами в руках. В восьмидесятых годах операторы секс-услуг по телефону получали фиксированную плату — пять долларов за звонок, независимо от его длительности. Эмма рассматривала эту работу как своеобразную игру — как можно скорее отделаться от парня, доставив ему максимум удовольствия. Она обладала сверхъестественной способностью по нескольким словам угадывать самые сокровенные и грязные желания визави и подстраивать под них свою историю. Компания, в которой Эмма работала, любила ее за надежность и доступность в любое время. Дрочащие собеседники любили ее за сладостные фантазии. Эмме же это нравилось за то, что она могла рисовать, не отрываясь от процесса, и при этом находилась в полной безопасности, да еще и зарабатывала кучу денег.
После того как услуги секса по телефону стали оплачиваться поминутно, работа Эммы изменилась. Несмотря на наивное прошлое и весьма готичное настоящее, Эмму увлекали капиталы. Чтобы зарабатывать деньги, она переписала сценарий своей игры и теперь заставляла мужчин часами висеть на телефоне. Она по-прежнему легко угадывала самые тайные их желания, но разговоры сделала протяжными, затейливыми, даже барочными. Теперь собеседники были готовы дрочить на ее голос неприлично долго и платить за это столько, сколько можно было бы потратить на живую женщину со всей ее плотью, кровью и слизистыми оболочками. В этом и заключалось настоящее чудо.
Разговаривая по телефону, Эмма рисовала, оттачивая свое мастерство. Делала наброски и писала картины, умудрялась, не выходя за пределы квартиры, заводить любовников, которые приносили ей все необходимое. Обладая аппетитом воздушной гимнастки, Эмма почти ничего не ела. Ее крошечная двухкомнатная квартира, аренда которой почти ничего не стоила, располагалась над китайским рестораном, поэтому она просыпалась по утрам, рисовала, говорила по телефону, трахалась со своими любовниками, с мужчинами и женщинами, всегда в сопровождении ароматов то жареной свинины, то курицы в кисло-сладком соусе, то яичных рулетиков. Видимо, благодаря этому она и не ела. Ко всему прочему, она никуда не выходила, а это существенно снижало расходы.
За несколько лет у Эммы набралось достаточно работ, чтобы устроить персональную выставку в небольшой галерее в том самом Бэк-Бэе, где она когда-то работала. Подняв все свои старые связи, Эмма нашла дилера, который пришел к ней домой, посмотрел ее картины и тут же влюбился в серию автопортретов под названием «Ювенальный разврат». На каждой из работ она предстает в образе одной из главных героинь известных детских книжек: Эмма-Дороти из Канзаса, Эмма-Лорекс Доктора Сьюза, Эмма-Алиса с ворчливым фламинго на руках, Эмма-медвежонок, который обнаружил незнакомую девочку в своей кроватке. Каждая из картин была выполнена в безупречной стилистике оригинала, себя же Эмма изображала на них уже взрослой женщиной с изысканной гримасой на лице, в которой однозначно читался оргазм.
То были времена экономического бума первого срока президентства Клинтона, так что жизнерадостные провокации Эммы продавались по цене акций технологических компаний. У некоторых людей появилось так много денег, что они уже не стеснялись их тратить. Эмма со всех сторон выиграла: экономический бум случился благодаря технологическому взрыву, который принес ей мешки денег, с одной стороны, и модем с интернетом — с другой. Всемирная паутина сделала жизнь Эммы, страдающей агорафобией, в разы проще. С каждым годом появлялось все больше скороспелых изобретений, новых видов человеческого существования и его отражений в жизни общества, все это только увеличивало вероятность того, что Эмма больше никогда не выйдет за пределы своей квартиры и не будет ни с кем общаться вживую.
Примерно тогда президент Клинтон и нашел применение влагалищу Моники Левински (ну а кто не прокручивал подобный сценарий на темном экране своего воображения: учтиво и как бы между делом лидер свободного мира еще в Арканзасе раздвинул пухлые коленочки глупо хихикающей Моники своей белесой сигарой, после чего они сообща затаились, чтобы не выдать этой порочной шалости), Эмма через интернет отыскала безопасный лофт в самом модном нью-йоркском районе под названием Адская Кухня. Я, конечно, могу ошибаться, но до появления в суде для дачи показаний на моем процессе в последний раз она выбиралась на улицу в тысяча девятьсот девяносто седьмом году, как раз во время переезда. Когда однажды загорелась квартира этажом выше, Эмма через окно выбралась на пожарную лестницу и, закурив, посторонилась, чтобы дать дорогу пожарным. Все, что она могла сделать в этом пугающем, странном мире, простирающемся за стенами ее квартиры.
Счастливо укрывшись в своей квартире, Эмма продолжала вести жизнь современной Эмили Дикинсон. Эту поэтессу принято считать отшельницей, каковой она совсем не была. Скорее она напоминала паука, прекрасного манипулятора, который, используя свою агорафобию, очаровывает людей. По мере того, как ее слава росла, к ней приходили, чтобы послушать, как она читает свои стихи. Дикинсон замогильным голосом декламировала, не покидая своей комнаты на верхнем этаже дома в Нортгемптоне. Шло время, Дикинсон все так же носила исключительно белое, писала оргаистические оды, посвященные смерти, и постепенно становилась все более бестелесной — чистый голос, призрачное присутствие, которые так привлекали живых людей во плоти, готовых распластаться у ее ног. Так и Эмма — она заставляла всех приходить к ней в студию и принимала поклонение.
