Живой восторг творца,
И пламенем изгнал их всех
Есть хлеб в поту лица.
Потом, раскаяньем томим,
Бог породил того,
Который смертью на кресте
Загладил грех его.
Плоть Бога в хлебе мы едим,
Кровь Бога пьём в вине —
Мне идол этот чужд, а Бог
Иной потребен мне.
В том, как шумит бескрайний лес,
Как ждёт семян земля,
Как благодатный дождь с небес
Ложится на поля,
Как атомы бурлят внутри
Безжизненной плиты,
И в том, как сок кипит в лозе,
Являешь волю ты.
Пески, под музыку волны
Поюшие вдали,
И дюны совершенных форм,
Что ветры намели,
Блеск солнца и мерцанье звёзд,
Что будут век пленять, —
Ты то, мой Бог, что никогда
Я не смогу понять.
Не знаю, после смерти жизнь
Мне будет ли дана,
Но, тварь твоя, всё, что даёшь,
Я взять спешу сполна.
Тобой живу, тобой дышу
В ничтожестве и дрожи;
Мне Дух твой видим, но не ты,
Непостижимый Боже!
Перевод В. Ослона
Похороны Браунинга
В Аббатстве, что даёт последний кров
Монархам нашим, Браунинг, несомый
Руками любящих его людей,
Одетый в мантию царя певцов,
Обрёл покой среди себе подобных.
Он не страдал, смерть разом погасила
Нетленный Свет в очах, и Жизни сила
Иссякла в нём. Нет участи светлей.
Быть может, где-то посреди вселенной
Он в жизни после смерти встретил розу
Любви своей, жену, земную грёзу,
И, с ней духовно слившись, как допрежь,
Надгробных гимнов внемлет звук смятенный
И озирает траурный кортеж,
Где скорбь витает. Кто-то слёзы льёт,
И детский хор вполголоса поёт:
«Он сон своим Возлюбленным даёт».
Земные формы их распались в прах,
И между ними пролегли моря,
Но души их смеются вдохновенно:
«Что значит смерть, когда среди вселенной
Мы вместе?» О каких ещё дарах
Любви, испившей боль, таить мечтанья?
А ежели за гробом нет свиданья,
Но лишь безмолвие и чёрный мрак,
Там есть покой и мир. Не бойтесь их,
Бог дарит сном возлюбленных своих,
А если вечным сном, — да будет так.
Перевод В. Ослона
George Walter Thornbury (1828–1876)
The Court Historian
Lower Empire. Circa A.D. 700
The Monk Arnulphus uncork’d his ink
That shone with a blood-red light
Just now as the sun began to sink;
His vellum was pumiced a silvery white;
“The Basileus” — for so he began —
“Is a royal sagacious Mars of a man,
Than the very lion bolder;
He has married the stately widow of Thrace —”
“Hush!” cried a voice at his shoulder.
His palette gleam’d with a burnish’d green,
Bright as a dragon-fly’s skin:
His gold-leaf shone like the robe of a queen,
His azure glow’d as a cloud worn thin,
Deep as the blue of the king-whale’s lair:
“The Porphyrogenita Zoё the fair
Is about to wed with a Prince much older,
Of an unpropitious mien and look —”
“Hush!” cried a voice at his shoulder.
The red flowers trellis’d the parchment page,
The birds leap’d up on the spray,
The yellow fruit sway’d and droop’d and swung,
It was Autumn mixt up with May.
(O, but his cheek was shrivell’d and shrunk!)
“The child of the Basileus”, wrote the Monk,
“Is golden-hair’d — tender the Queen’s arms fold her.
Her step-mother Zoё doth love her so —”
“Hush!” cried a voice at his shoulder.
The Kings and Martyrs and Saints and Priests
All gather’d to guard the text:
There was Daniel snug in the lions’ den
Singing no whit perplex’d —
Brazen Samson with spear and helm —
“The Queen”, wrote the Monk, “rules firm this realm,
For the King gets older and older.
The Norseman Thorkill is brave and fair —”
