Здесь буквально все подталкивало жителя к воинственности, жесткости и фанатичному упорству. Катастрофически не хватало пригодной для обработки пашни. Местные жители пытались использовать любой, даже самый крохотный кусочек земли под посадку. В связи с этим бытовала одна характерная легенда, которую довелось услышать Ринату в Махачкале еще в своем мире. Рассказывали, что однажды один чеченец Али нашел высоко в горах небольшой кусочек земли. Он очистил его от камней, вскопал, чтобы засадить зерном и собрать небольшой урожай. Утомившись, Али уснул. Когда же проснулся, то к своему ужасу не нашел того кусочка земли, над которым так долго трудился. Погоревав, он собрался домой и поднял бурку, чтобы надеть ее. Оказалось, его пашня скрывалась под буркой. Проблема малоземелья обострялась еще тем, что местные феодалы и знать давно уже наложили руку на всю возможные плодородные земли в регионе. За работу на ней требовалось отдавать большую часть урожая, что совсем лишало смысл работы земледельца.
Не надо забывать также про местные адаты, жесткость и, как правило, жестокость которых, столетиями плодила изгоев-абреков, от безысходности выходивших на большую дорогу; толкала сводить счеты с жизнью женщин и девушек, которые посмели проявить симпатию понравившемуся им человеку; создавала и поддерживала кровавый механизм кровной мести, уничтожавший целые семьи и роды; поднимала до небес размер калыма, препятствуя новым свадьбам. Некоторые из этих явлений принимали настолько чудовищные формы, что поражали воображение. Так, Ринат, после своего вселения в личину имама Шамиля, побывал в паре селений, где почти четверть взрослого населения была седыми, как лунь, бобылями и старыми девами, не знавшими мужчин. Из-за своего статуса они жили словно в вакууме: с ними не здоровались, не советовали, им не помогали. Ужаснее было то, что таких примеров в других селениях было не просто много, а очень много.На удивление Рината, все лишь разводили руками. Мол, редко кому удается раздобыть калым в размере пяти — шести сильных жеребцов или небольшого стада коров, или большой отары овец. От складывающейся картины у Рината под чалмой волосы дыбом вставали. Он задумал наполеоновские плану по строительству на Кавказе сильного единого государства, а тут четверть населения не может семью создать! Кто в итоге будет детей рожать, будущих воинов и крестьян? Он? Он столько физически не потянет…
Часть этого клубка проблем он уже начал распутывать. Первым и самым главным шагом стало строительство всей правовой системы Кавказа вокруг шариата, который должен был сплотить всю многонациональную массу народов региона вокруг понятных и единых для всех правил и вытеснить разнородные адаты за рамки правовой системы. Шариат, что было немаловажным для Рината, был неотъемлемо связан с сильной государственной властью, то есть целиком и полностью зависел от единого государственного центра. Адаты же были плоть от плоти разрозненного родоплеменного устройства общества. Их существование и практикование не требовали и государственного устройства. Для его жизнеспособности достаточно было рода или многочисленной общины.
Нельзя забывать и то, что правовая система шариата была более прогрессивна и совершенна, чем адаты. Последние стойко и строго отстаивали законы, которые еще помнили времена родоплеменного строя. Надо ли говорить, какой вред они наносили народам Кавказа. Именно это Ринат и пытался донести во время своей военной экспедиции до седобородых аксакалов, которые «в штыки» принимали все его нововведения. Во главе сильного отряда он шел от селения к селению, выискивая сторонников хана Джавада и, одновременно, утверждая новый закон.
— Ты, старый пень, последние мозги растерял? — взорвался Ринат во время очередного разговора со старейшинами одного из крупнейших селений Дагестана, жители которого с настороженностью приняли известие о повсеместном введении шариата. — Совсем не понимаешь разницы⁈ Или власть потерять боишься?[1] А вы люди что молчите⁈ — Ринат резко развернулся к жителям села, собравшимся у мечети и внимательно слушавшим их разговор. — Хотите жить по-старому⁈ Я вас спрашиваю⁈ Хотите жить в страхе из-за того, что какие-нибудь молокососы с горячей кровью из соседнего села прискачут воровать ваш скот и умыкать ваших дочерей и сестер⁈ Да, этого ждете? Ведь об этом гласят адаты! Старики ведь вам об этом рассказывают⁈ — он обвиняюще затыкал нагайкой в сторону старейшин. — Говорят, что наездничество[2] — это молодецкая удаль и храбрость, это дело настоящих мужчин. Так ведь⁈ А разве не в адатах сказано про то, что за долги можно забирать ваших дочерей и сыновей⁈ Что молчите?
Ринат медленно пошел вдоль молча стоявших жителей и пристально заглядывал им в глаза, который они сразу же или отводили в сторону или опускали к земле. Неудивительно, что люди молчали и прятали глаза. Заговорив о плате за долги детьми, особенно, девочками, он ковырнул настоящую незаживающую рану на теле Кавказа. Столетиями ханы и беки использовали реальные или выдуманные долги для того, чтобы у своих же соплеменников отбирать дочерей и сыновей для последующей продажи османам. Суровая и тяжелая жизнь горца давала слишком много поводов для появления долга перед более богатым и удачливым: болезнь, неурожай, потрава зерна дикими животными или нападение волков на овец. Приходилось брать зерно, порох или свинец, чтобы протянуть до следующего урожая или хорошей охоты. Отдавать же приходилось с процентами, нередко в разы превышающими основной долг.
— Уже забыли, как за мешок полу гнилого зерна с вас спрашивали семь или восемь мешков? — громко, почти крича, спрашивал он, стоя перед очередным горцем. — Я же, имама Шамиль, ведающий и знающий волю Всевышнего, говорю вам — отриньте все это! По Шариату никто не спросит с вам проценты с долга[3]! Если же спросит, то не мусульманин он, а проклятый гяур! Может и про кровную месть вы забыли⁈
Он специально бередил их раны, говоря о самых тяжелых и страшных вещах. Ведь убедить местные общины в селениях можно было лишь тем, что им близко и знакомо. Перед ними бессмысленно плести кружево из красивых слов. Здесь требовалась максимальная доходчивость и эмоциональность.
-…Напомнить про вражду двух тейпов из верховьев горы Турег? Да-да, те тейпы, что режут друг друга уже почти полтора столетия. Больше четырех десятков мужчин погибло во взаимных потасовках и нападениях! Сорок здоровых мужиков, которые могли бы стать отцами! А из-за чего они враждовали напомнить⁈ — Ринат уже не говорил, а кричал, заведясь от абсурдности причины вражды. — Я вам, б…ь, напомню, если забыли! Курица, мать ее! Чертова курица! Они больше ста лет убивают друг друга из-за проклятого окорочка! Мы же сами себя убиваем… Так хотите и дальше жить⁈ Да?
Повисшее в воздухе молчание казалось могильным. Не раздавалось ни звука, ни шороха. Горцы, и так отличавшиеся сдержанностью, превратились в настоящие каменные статуи. Однако, несмотря на молчание толпы, Ринат чувствовал, что находится на верном пути. Его слова находили своего слушателя. Нужно было усиливать нажим, чтобы склонить большинство на свою сторону.
Найдя глазами молодежь — безусых парней, жмущихся позади основной массы жителей, он решил ударить по другой болевой точке — непомерно высокому размер свадебного калыма.
— Юноши, а вы что молчите? Или вам по нраву собирать свадебный калым десятилетиями⁈ А хватит ли терпения у вашей нареченной ждать вас⁈ Бобылями остаться хотите⁈ — «давил» он все сильнее, видя полное согласие со своими словами на лицах молодых горцев. — Или вы пойдете по другому пути⁈ Под покровом ночи, как разбойники, заберетесь в чужой дом и умыкнете понравившуюся вам девицу⁈ Да?
Он обличал эти вещи, называя их страшными и недостойными настоящего горца. Разве может быть доблестью похищение слабой женщины из ее родного дома, спрашивал он. Ни в коем случае, сразу же сам давал ответ. Это позорный поступок, оскорбление будущей жены, семьи и целого рода! Говоря об этом, Ринат плавно подводил их к тому, что многие положения адатов устарели и стали мешать людям.