7. Притворись хитрой лисицей
Родовой аул хана Джавада широко раскинулся на вершине скалистого холма, отдельными хижинами взбираясь на его высокие отроги. Сама природа превратила селение в крепость, с одной стороны защитив его глубоким ущельем, а с другой стороны — подпирающей небо скалой. От дороги аул отгородился высокой каменной стеной, за сотни лет превратившейся в непреодолимое препятствие для врага. Свою лепту в оборонительный ордер вносили десятки древних охранных башен, многометровыми колоннами возвышавшимися вдоль стен. Раньше с них осыпали непрошеных гостей стрелами и камнями, а сейчас — свинцом и даже самодельными гранатами.
Все эти прелести средневеково зодчества в полной мере ощутил Ринат и его собранное в спешке воинство. Пытаясь не дать Джаваду сколотить союз из обиженных реформами ханов и беков, он решил раздавить его гнездо как можно быстрее. Благодаря эффекту неожиданности ему удалось блокировать хана вместе с его ближайшими сторонниками в родовом селении Джавада, полностью лишив его связи со своими сторонниками. Правда, на этом все хорошие новости заканчивались.
Собранная в дикой спешке карательная экспедиции почти полностью состояла из тех, кто оказался под рукой — больше восьмисот вооруженных общинников из ближайших селений, примерно две сотни дружинников присягнувших имаму Шамилю на верность ханов и около семи десятков его родовичей. Из-за желания сохранить наступление в секрете Ринат даже отказался от тяжелого вооружения — около десятка артиллерийских орудий времен нашествия Наполеона Бонапарта, непонятно каким образом оказавшихся у горцев. Собственно, именно это и стало его первой ошибкой. Аул Джавада оказался совершенно неприступен для атак пехоты или кавалерии. Первые же два приступа, предпринятые атакующими едва ли не с марша, окончились полной неудачей. Мчащиеся во весь опор всадники сразу же нарвались на плотный и меткий огонь многочисленных стрелков. Кони и люди, получив пули или две, падали со всего маху на землю. Для остальных, что смогли добраться до селения, высота стен стала непреодолимым препятствием.
Второй ошибкой Рината, как это ни странно, оказалась спешка. Думая воспользоваться эффектом неожиданности, он не смог хорошо подготовиться ни к штурму, ни к осаде. Не хватало буквально всего: свинца для пуль, пороха для патрон, дерева для лестниц, продовольствия, и т. д.
Однако главную свою ошибку он осознал в первый же вечер после неудачного штурма, когда решил пройтись по своему лагерю. Ему нужно было своими собственными глазами почувствовать царившую в войске атмосферу, оценить настроение воинов.
—…Боже мой, о чем тут говорить? О каком государстве? О какой силе и влиянии? Вшивый аул взять не можем, — недовольно бухтя, пробирался Ринат по лагерю, пестротой и шумом больше напоминавшим ему цыганский табор. — Да это же банда разбойников и махновцев. Анархисты, мать их за ногу. В одиночку герой — медали вешать некуда, а в десятерым уже шайка мародеров! Как с такими воевать⁈
Вбитый в подкорку горцев индивидуализм, которому претили любые проявления дисциплины, и стал основной его проблемой. Вайнах в одиночной схватке оказывался непревзойдённым бойцом: выносливым, сильным, отважным, умелым в обращении с холодным оружием, метким стрелком из ружья, прекрасным наездником, отличным альпинистом, неприхотливым в походе, великолепно мотивированным. К сожалению, на этом плюсы заканчивались и начинались минусы, величина которых оказывалась, по истине, гигантской.
Вся горская военная организация, вышедшая родом из средневековья, по сути там и осталась. Это касалось едва ли не всего, на чем останавливался взгляд. Почти полностью отсутствовало единообразие в вооружении и обмундировании, разнообразие которого ограничивалось лишь толщиной кошелька и размером фантазии. Тут у одного горца могла быть булатная шашка с индийскими самоцветами в навершие гарды и нарезной английский 19-мелиметровый штуцер времен Наполеоновских воин. Второй же таскал на себе дедовскую кирасу и кованный шлем, а из оружия имел лишь старую саблю и раздолбанный карамультук. У некоторых не было и этого. Они напоминали собой оборванцев, которым и подать было не зазорно.
Организация и внутренняя структура подразделений были в самом, что ни на есть зачаточном состоянии. Его воинство состояло из отрядов разных родов, которые в свою очередь делились на дружины из конкретных селений и даже семей. Один такой отряд мог насчитывать четыре сотни воинов, другой — две сотни, а третий — лишь семь или восемь десятков. При этом никакого соподчинения между ними не было. Каждый вождь или мало-мальски знатный бек считал, что приказы ему мог отдавать лишь имам Шамиль и никто другой. Последнее вносило в управление войсками такой элемент дезорганизации, что Ринат буквально кипел от злости. Его приказы, передаваемые через порученцев, нередко ставились под сомнение или вообще игнорировались. Приходилось, носиться из конца в конец лагеря для решения даже самых незначительных вопросов. Воинов из какого рода послать на разведку дороги? Как по-справедливости распределить добычу, взятую с какого-то оборванца или полуразрушенной хижины? Как примирить двух задиристых джигитов, одному из которых не понравился взгляд другого? Как распределить на дежурства часовых? Кто должен вставать на привал первым? В конце концов, о какой эффективности тут могла идти речь⁈
С дисциплиной дело обстояло еще хуже. Она была, но понималась рядовыми горцами довольно оригинально. На территории своего рода или вблизи от нее воин воевал отважно и умело, беспрекословно выполняя все приказы предводителя своего отряда. Оказываясь в дальнем походе, воин превращался в невольного барахольщика, думающего лишь о грабеже и последующей наживе. Ринат собственными глазами видел, как часть его воинства, не обращая внимания на продолжающийся бой, потрошили дома зажиточных жителей и после носились с громадными мешками всякого барахла. Бывало с одной стороны селение штурмовали, а с другой его грабили.
Однако, еще больше его удивило другое. Едва ли не любой горец мог в любой момент уйти, просто поставив в известность предводителя своего отряда. Мол, мне урожай убирать или дрова заготавливать. У Рината натуральным образом глаза на лоб полезли, когда с места вдруг сорвались почти четыре десятка воинов и с гиканьем ускакали в закат. Оказалось, к побережью приходил турецкий контрабандный корабль с грузом соли, на разгрузке и продажи которой можно было хорошо подзаработать.
-…Нет, ты посмотри на этих долбое… — прошипел Ринат, отвлекаясь от своих мыслей и останавливаясь на окраине своего лагеря. — Дрыхнут! Ни часовых, ни постовых. Приходи и режь мне глотку. Б…ь, воинство!
В паре метров от него без задних ног спали с десятков горцев, бывшие, судя по всему, родом из одного селения. Накрывшись неким подобием бурок, плотных плащей из овечьих шкур, они лежали вокруг уже давно потухшего костра. Больше рядом с ними не было ни единой живой души. Отсюда и до осажденного аула было буквально рукой подать. Захоти хан Джавад со своими людьми прогуляться, с легкостью бы прошел до шатра самого имама.
— А ну встать, собачий корм! — заорал Ринат вне себя от злости, начиная пинками охаживать лежавших. — Встать! — от истошных воплей ничего не понимающие горцы вскакивали и сражу хватались то за кинжалы, то за ружья. — Куда ружьем своим тычешь? — одного с ружьем он от души приложил ножнами от шашки. — Глаза разуй сначала!
Заспанный бородач пригнулся от удара и с неожиданности выстрелил. Пуля чудом только никого не задела. Правда, факт промаха взъярил Рината еще сильнее. Мол, горе-воины стрелять даже толком не умеют. Только жрать готовы в три горла, срать где попало и урвать, что плохо лежит.
— Кто старший? Я спрашиваю, кто старший⁈ Что зенки лупите, хари протереть не можете? Какие вы к черту воины Ислама? Вы, б…ь, гоблины! — не останавливаясь, Ринат еще смачно приложил ножнами недавнего бородача. — Ты старший? Дауд? Где часовой? Почему никто не сторожит эту часть лагеря? Почему все дрыхнут, подняв задницы⁈ Отсюда до Джавада рукой подать! Хочешь, чтобы его люди прирезали твоего имама⁈ Что мямлишь?