Проблема Харриса заключалась в том, что это было просто предложение, к которому проявили интерес Потемкин и его собственное правительство; британское правительство на самом деле не санкционировало явного предложения, а русским очень нравилась возможность выступить в роли посредников в разделенной Европе. С одной стороны, Екатерина искренне желала получить Минорку, но с другой - она понимала, что Британия ожидает взамен нечто очень существенное - российскую военно-морскую поддержку. Она также знала, что Минорку будет трудно защитить от вторжений испанцев и французов. В который раз она отметила: "Я не буду поддаваться искушению". Она решила, что ее миссия заключается в установлении мира между враждующими сторонами, а не в усугублении конфликта в Атлантике и Средиземноморье. Ее практический здравый смысл восторжествовал, и ее решение оправдалось уже через год, поскольку испанцы теперь обратили свое внимание на Менорку и в феврале 1782 года вырвали остров из-под британского контроля.11 Резкий комментарий к этим обращениям к царице дал анонимный автор, возможно, Эдмунд Берк:
У Англии было достаточно времени, чтобы обдумать и осудить эту нелепую и слепую политику, под влиянием которой она привлекла со дна Ботнического залива неопределенного союзника и всегда подозреваемого друга, чтобы создать новую военно-морскую империю в Средиземноморье и на Архипелаге.12
Это было написано несколько лет спустя, когда британское правительство начало жалеть о своей прошлой поддержке России. Сейчас, в 1788 году, британское правительство размышляло, будет ли Людовик XVI заинтересован в совместной блокаде Ла-Манша, чтобы предотвратить выход русских в Средиземное море.13
Несмотря на то, что Екатерина отклонила предложение Минорки, эти переговоры и окончательное охлаждение симпатий Великобритании к русским свидетельствуют о том, что Россия завоевала для себя значительную роль в средиземноморской войне и дипломатии, которую она попытается сохранить и в дальнейшем. Аннексия Крыма в 1783 году и дальнейшее распространение российской власти на Черноморское побережье (что привело к основанию Одессы) способствовали укреплению российских амбиций в Средиземноморье, поскольку теперь царица располагала базой для торговых и военно-морских операций в направлении Дарданелл. Многое зависело от отношений с турками; в 1789 году, когда Екатерина вела войну с Возвышенной Портой, греческие корсары по лицензии русских преследовали турецкое судоходство в Адриатике и Эгейском море. Их охотно поддерживала Венеция, совершавшая последние акты неповиновения в качестве независимой республики: греческому капитану Кацонесу было разрешено использовать венецианский Корфу в качестве своей базы, что заставило русских задуматься об острове как о возможном плацдарме в Средиземном море. Кацонес усложнил жизнь туркам: он захватил крепость Герцег-Нови в Которском заливе и совершал набеги вплоть до Кипра. К 1789 году три "недисциплинированные, во многом неорганизованные и полупиратские эскадры" под российским флагом стали настоящим раздражителем для османов.14 Их набеги наглядно продемонстрировали нестабильность Средиземноморья.
Способ обеспечить стабильность был очевиден: по крайней мере в краткосрочной перспективе мирные договоры разрешали разногласия по поводу территорий и обеспечивали торговым судам безопасный проход. Так, после подписания мира с турками в 1792 году российская торговля в Средиземноморье начала расширяться, отчасти благодаря удачному расположению Одессы - она была практически свободна ото льда и имела хороший доступ к открытым пространствам Украины и южной Польши. В год своего официального основания, 1796, Одесса уже принимала сорок девять турецких, тридцать четыре русских и три австрийских корабля, а также привлекала переселенцев из Греции, Албании и южных славянских земель. Купцы прибывали из Корфу, Неаполя, Генуи и Триполи. Заглядывая в будущее, можно сказать, что к 1802-3 годам Одесса импортировала огромное количество оливкового масла, вина, сухофруктов и шерсти из Греции, Италии и Испании, в основном на греческих и итальянских судах под турецкими, российскими и австрийскими флагами; в то же время российские черноморские порты экспортировали зерна почти в два раза больше, чем импортировали (в 1805 году экспорт зерна составил 5 700 000 рублей).15 Все эти коммерческие успехи были невозможны без свободного прохода через Босфор и Дарданеллы, который мог быть гарантирован только договором Турции с Россией или, что более зловеще, победой России над османами, которая отвоевала бы Константинополь у турок и вернула его православным хозяевам.
В год основания Одессы Екатерину сменил ее сын Павел, чьи амбиции легко превзошли амбиции его матери, ведь она была достаточно умна, чтобы понимать пределы российского могущества. В 1782 году он уже побывал в Средиземноморье, условно инкогнито, как "граф Северный", в грандиозном турне, охватившем Неаполь, Венецию и Геную, и его впечатления пробудили в нем интерес к созданию русского плацдарма в этом регионе16.16 За свое короткое пятилетнее правление он еще раз продвинул Россию в сердце Средиземноморья. Русские по-прежнему искали островную базу в Средиземноморье, но внимание царя Павла переместилось с Минорки на восток и сосредоточилось на Мальте. Однако, как и прежде, причиной русского вмешательства были обстоятельства, далекие от Средиземноморья, и первоначальный интерес Павла был связан не с островом, а с его рыцарями. Связи между мальтийскими рыцарями и Россией насчитывали много лет. В 1697 году Петр I отправил на остров своего генерала Бориса Череметова, чтобы предложить совместную кампанию против османов. Русские корабли должны были сразиться с турецким флотом в Черном море, а небольшой, но мощный мальтийский флот - атаковать турок в Эгейском море. Великий магистр не желал бросать вызов еще малоизвестной Российской империи, которая, в конце концов, оставалась бастионом православного христианства. Тем не менее, Череметов произвел на рыцарей большое впечатление своей слезной преданностью реликвии руки Иоанна Крестителя, принесенной в великолепную Конвентуальную церковь в Валлетте во время службы на Пятидесятницу, на которой, к большому восхищению рыцарей, присутствовал этот гость из другого христианского мира.17
При Екатерине также возникли вопросы между рыцарями и русским двором. Они возникли из-за сложного наследства польского дворянина, в результате которого в контролируемых Россией районах Польши был основан приорство госпитальеров.18 Екатерина вообразила, что может использовать рыцарей против своих противников в Польше, и в 1769 году приняла при своем дворе старого знакомого, итальянского рыцаря Мальты Микеле Сагромозо, зная, что он привез послания от Великого магистра и от папы, который, естественно, был заинтересован в создании католических институтов в Российской империи. Однако религиозные вопросы вмешались, когда Екатерина отправила на Мальту в качестве своего агента сомнительного итальянского ставленника, бурлескного маркиза Кавалькабо. Все начиналось не очень хорошо: рыцари возражали против присутствия поверенного в делах, назначенного некатолической державой, а Кавалькабо был ненадежной фигурой, которую подозревали в сговоре с сильной профранцузской партией среди рыцарей. Ведь многие рыцари были французами, а Мальтийский орден владел огромными поместьями во Франции.19 Целью Кавалькабо было получить доступ к Мальте для русского флота, который на данном этапе все еще бродил по восточному Средиземноморью. К 1775 году разочарованный имперский агент затеял интригу с древней мальтийской знатью, которую рыцари уже давно оттеснили на задворки, в тщетной надежде, что она поднимет восстание против своих тиранических хозяев и передаст свой остров императрице Екатерине. Рыцарей все больше раздражало странное поведение агента Екатерины. Они совершили налет на его дом во Флориане, пригороде Валлетты, и обнаружили, что он полон оружия. Кавалькабо выгнали, и он провел свои последние дни в позоре, живя во Франции в страхе перед арестом за мошенничество.20
