Приход османов не привел к революции на Крите.51 Кандия стала центром региональной торговой сети, а Ханья, расположенная к западу, - излюбленным портом международной торговли. Там, где раньше торговали венецианцы, их охотно заменили французы, используя историю своих теплых связей с Возвышенной Портой. Даже с распространением ислама на Крите производство вина не прекратилось. Французские и критские купцы вывозили с острова сладкое мальмсейское вино, масло, сухофрукты, сыр, мед и воск; иногда экспортировалась пшеница, особенно когда голод обрушивался на противоположные берега Северной Африки. Монахи монастыря Аркади производили "богатое, насыщенное, крепкое, глубокого цвета" вино с превосходным ароматом, по словам французского туриста, писавшего в 1699 году. Тем временем критяне приобрели вкус к кофе, который они никогда не теряли, прибывая из Йемена через Османский Египет, ставший главным рынком сбыта критской продукции. Поражает и появление местных купцов, которые были оттеснены на скромные позиции венецианским правлением, но начали заявлять о себе еще до турецкого завоевания. Это означало, что к моменту захвата острова турками существовала прочная база местного делового опыта, состоявшая из торговцев, заинтересованных в том, чтобы османские земли снабжались товарами с острова.52
Греческие моряки и купцы становились все более обычным явлением, но в завоеванной Кандии большинство торговцев были мусульманами. Легко было бы предположить, что город был заново заселен, но большинство кандийских мусульманских торговцев на самом деле были коренными критянами, сменившими религию, а не место жительства. К 1751 году мусульмане владели почти всеми сорока восемью судами, составлявшими торговый флот Кандии.53 Готовность принять ислам во всех критских городах поражает. Коренное население позаботилось о том, чтобы прошлое не было стерто с лица земли: Греческий, а не турецкий язык был общим языком острова, на котором говорили как мусульмане, так и православные. Критяне были отрезаны от регулярных контактов с латинской церковью, которая во времена венецианцев контролировала островную иерархию. Венецианцы запретили православным епископам ступать на остров, хотя православные церкви и монастыри продолжали функционировать под защитой правительства - критскими монахами восхищались за пределами острова, а некоторые из них стали настоятелями монастыря Святой Екатерины на Синае. Османские завоеватели воспользовались возможностью заручиться поддержкой православных, назначив архиепископа Крита еще до того, как взяли под свой контроль Кандию.54 Не менее важным, чем приход ислама на Крит, было подтверждение главенства православия среди тех, кто не принял новую веру. Крит, с его тесными связями с Синаем, стал центром возрождения греческого православия в восточном Средиземноморье.
IV
Ощущение, что существовало единое сообщество жителей гаваней, побережий и островов Средиземноморья, подкрепляется свидетельствами об использовании общего языка, так называемого lingua franca или "франкской речи".55 Языки, позволявшие общаться людям с разных берегов, восходят к глубокой древности, когда пунический, греческий и, в конечном счете, низкая латынь были распространены на широких пространствах Средиземноморья.56 Многие, должно быть, общались на грубых пиджинах, которые были в равной степени связаны как с жестикуляцией, так и со звуками. Среди евреев-сефардов иудео-испанский язык был достаточно распространен от Леванта до Марокко, чтобы обеспечить легкое общение между купцами, паломниками и другими путешественниками, и был принят даже грекоязычными евреями-романиотами. Если носители романских языков обычно не испытывали особых трудностей в общении (это может подтвердить любой, кто присутствовал на собрании в Испании, на котором говорили итальянцы), то между латинскими языками и арабским или турецким языками мусульманских стран барьеры были гораздо выше. В ранний современный период турки использовали большой морской словарь, заимствованный из итальянского и греческого, что говорит о том, из каких источников они копировали свои корабли и оборудование.57 Потребность моряков и купцов в общении сопровождалась желанием рабовладельцев иметь возможность отдавать приказы своим невольникам, и bagni, или рабские кварталы, также были местами, где турки или европейцы, в зависимости от обстоятельств, отдавали команды на этой странной смеси языков, ядром которой, однако, обычно было сочетание итальянского и испанского. Тунисский лингва-франка был ближе к итальянскому, а лингва-франка Алжира - к испанскому; близость и политика определяли их разный характер.58 Об одном алжирском паше XVIII века утверждали, что "он понимал и говорил на лингва франка, но считал ниже своего достоинства использовать его в общении со свободными христианами". Его часто использовали корсары-изменники, которым иногда было трудно свободно владеть турецким и арабским языками. Слова в лингва франка претерпевали этимологические изменения, так что среди турок итальянское forti означало не "сильно", а "мягко", а todo mangiado - не просто "все съедено", а, в более общем смысле, "исчезло".59 Было бы ошибкой считать лингва франка языком с формальными правилами и согласованным словарем; на самом деле, именно его текучесть и изменчивость наиболее ярко выражали меняющуюся идентичность жителей раннего современного Средиземноморья.
Воодушевление других, 1650-1780 гг.
I
В течение семнадцатого века характер отношений между европейскими государствами резко изменился, что имело важные последствия для Средиземноморья. До окончания Тридцатилетней войны в 1648 году католики противостояли протестантам, и конфессиональная принадлежность была вопросом первостепенной важности для соперничающих держав Европы. После 1648 года в политику стал проникать политический реализм, или циничный расчет. Уже через несколько лет английский архипротестант Оливер Кромвель стал сотрудничать с испанским королем, а подозрительность англичан к голландцам привела к конфликту в Северном море. Характер английского участия в Средиземноморье изменился: королевские флоты начали вмешиваться, а англичане (после объединения с Шотландией в 1707 году - британцы) искали постоянные базы в западном Средиземноморье: сначала Танжер, затем Гибралтар, Менорка и, в 1800 году, Мальта. Таким образом, период с 1648 года до Наполеоновских войн был отмечен частыми разворотами, когда англичане переходили от испанских к французским союзам, а вопрос об испанском королевском престолонаследии разделял Европу и открывал перспективу получения трофеев от упадка испанской империи в Средиземноморье. Если трудности Испании были очевидны, то менее очевидно, что османы прошли свой пик: осада Вены в 1683 году не увенчалась успехом, но в Средиземноморье турецкие галеры все еще представляли серьезную угрозу, а их барбарийские союзники могли рассчитывать на поддержку в случае возникновения морского конфликта.
Тем не менее, венецианцам удалось на несколько лет установить контроль над Мореей и Пелопоннесом, и, что интересно, именно они были агрессорами. Оказавшись смелее, чем раньше, венецианцы поставили перед собой амбициозную цель - сломить турецкую власть в регионах, расположенных ближе всего к их навигационным путям. В 1685 и 1686 годах они захватили и разрушили ряд турецких крепостей по обе стороны Мореи, кульминацией чего стало взятие Нафплиона 30 августа 1686 года. Это была лишь прелюдия к попытке очистить далматинское побережье, начав с турецкой базы в Херцег-Нови, которую они захватили в сентябре 1687 года. Османы пришли к соглашению в 1698 году, признав венецианский контроль над Далмацией и Мореей. Это не привело к прочному миру, так как Венеция потеряла большую часть Мореи к июлю 1718 года, когда ее флот столкнулся с большим турецким флотом у западной Греции, у мыса Матапан. Обе стороны понесли серьезный урон, но турки поняли, что им никогда не одержать верх, и отступили. Новый договор обеспечивал мир с османами на полвека, а это было необходимо Венеции в то время, когда ее власть и влияние угасали. Главным вопросом для Венеции больше не была защита левантийской торговли, в которой теперь столь значительную роль играли не средиземноморские соперники; скорее, это была защита владений республики в Далмации. Но Serenissima Repubblica показала, что она еще не израсходовала свои силы, в то время как туркам приходилось сражаться за каждый дюйм земли.1
