Так прошёл 10-й класс. Если присмотреться к логике событий моего, какого ни есть, бытия (…житие мое – какое житие твое…), к примеру связанных с получением музыкального образования, и выстраивающих определённую карму, легко предположить, что и ни в какой иняз я не поехал. Не захотел ничего менять, всё устраивало, в общем и целом. Может и не всё, но было терпимо. Какая то апатия напала, то ли русская хандра, то ли пофигизм, то ли аглицкий сплин, ну Евгений Онегин в натуре. Поступил в пединститут на литфак. Куда ж ещё. И практически сразу понял, что попал не туда. Настроя на учёбу не было. Юношеские нигилизм и асоциальность делали практически любой формальный социум тягостным. Мне не нравилось всё, что нравилось большинству, и я не хотел быть как все. Относительно комфортно было в студенческой художественной самодеятельности. По гитаре в институте мне уже равных почти не было, разве что Володя Шеваров. Они с Сергеем Клоковым, будучи иногородними, почти сразу вошли в состав ВИА Саши Ерофеева в Луче. Наши литфаковские концерты с идейным вдохновителем Борисом Сергеевичем Кондратьевым были реально интересны и зажигательны, как по подготовке, так и по воплощению. Тем не менее учёбу я забросил, и возникали мысли уйти из института в армию. Прогуливал неделями и катился за горизонт. Однако судьбе было угодно не дать совсем докатиться. Эту судьбу звали Марина Доценко. Которая, несмотря на всю изящность силуэта, затмила горизонт, такое бывает, а заодно как то собрала непутёвого хипаря в кучу, наставила на путь истинный и внесла в бытие особый смысл и содержание. По сию пору.
Её методика включала две стратегии. Ночные лекции до трёх, и утренняя практика. В арзамасском филиале МАИ пары начинались с восьми, в Педе с девяти. Окна аудитории, в которой барышня слушала лекции и наблюдала, выходили на её же родной 17-й дом, мимо которого я продвигался на свои пары. Если я попадал в поле зрения, мне делали ручкой, потом уже заодно с ней и вся женская половина её группы, если же нет, дикой серной срывалась после первого часа, звонила мне в дверь с возгласом: – бегом в институт!, и возвращалась на второй час. Сейчас эти окна с тротуара не видно, выросли деревья.
Вобщем не стал расставаться с альма-матер. Альма-матер вздохнула с облегчением, конкретно зам декана Абрам Соломонович Райхман, который даже как то одним воскресным майским утром, в пору самых беспросветных прогулов, вдруг нагрянул в гости домой, провести со мной воспитательную беседу. Настолько ценный был студент. В кавычках. Просто доцент Райхман любил и хорошо делал свою работу.
Марина и паровоз.
На дворе стоял декабрь примерно 1978-го года. Девушка Марина, будучи студенткой 2-го курса, собралась в Москву, просто развеяться, ну и посмотреть какого товару. Одета она была так: огромная чёрного меха ламы шапка непосредственно от Валерия Леонтьева ( артисты тогда фарцевали на гастролях, шапка эта до сих пор где-то в закромах, а к нему она попала, по его словам, от гитариста венгерской группы Иллеш), далее длинное зелёное пальто осиной талией с пышной лисой сверху, расклёшенные джинсы, сапоги рыжей кожи на каблуке – всё пучком. Прикупила девушка в белокаменной чешского хрусталя по случаю и батончик финского сервелату, села в поезд, прилегла на полочку, прикорнула – завтра к первой паре на лабу. Открыла ясные очи когда мимо окон уплывала надпись "Арзамас 2", метнулась девушка вдоль по вагону к проводникам, обратно, в одних бордовых колготках, без клешей, без сапог, в одних колготках, ну да этот изящный силуэт, как здесь уже упоминалось, это же просто национальное достояние. Пока металась, пока надевала клеши, то сё, поезд затормозил на Трактовом, и сошла девушка в снега по пояс. В шапке от Валерия Леонтьева, с пышной лисой пальто в пол, джинсовые клещи, все дела, хрусталь, финский сервелат. По пояс в снегу. Бескрайние поля. Скоро пара начинается. Глядь, откуда не возьмись – маневровый. Паровоз остановился словно такси, барышня скомандовала – в город, в ответ услышала – дочк, нам в другую сторону, – но, оценив ситуацию, машинист тут же добавил: – садись, если сможешь- , посмотрела куда её зовут садиться – вертикальная лесенка как примерно третий этаж небольшого домика, делать нечего – не опаздывать же на пару, стала "садиться" по лесенке, словно на Эльбрус, без стаховки. В шапке от Валерия Леонтьева, пальто в пол с лисой, клеши, хрусталь, финский сервелат… поместилась в кабину с машинистами – один пожилой дяденька, другой его помошник подмастерье; аккурат ровесник пассажирке – села и заплакала, за что такие напасти, бедная я горемычная. Старшой тут из добрых побуждений попытался было посватать подмастерья своего – Сашк, смотри девка то кака справна, но девка захлюпала ещё больше, а подмастерье чуть не спрыгнул с паровоза. Тогда дядька издал протяжный гудок и подмигнул бедолажке: нуу .. хошь чтоль дуднуть то?, нууу дудни.. девушка шмыгнула носом, глаз загорелся, сквозь слезу, несмело потянула верёвку гудка – ваууу, потом ещё раз и ещё, и так, победно дудя, вкатилась на запасные пути станции Арзамас 2.
III. 1978 – 1986
В сентябре 78-го, в начале второго курса пришел в отпуск из армии Серёга Россов. Естественно встретились, сидели большой компанией у него на Коммунистов в беседке заросшего сада, весело и проникновенно пели, играли с жаром и азартом на акустиках, и как то всё было вдохновенно, на экспрессивной волне. Естественно подогревались портвешком, осенний холодок вечером уже окутывал сад. И в какой то момент я мимолётно поймал на себе его пристальный взгляд с прищуром, совершенно трезвый, я это запомнил. А через день – другой он уехал дослуживать.
Прошел примерно месяц или более, был конец октября. Какой то тягомотный дождливый вечер, в квартире раздаётся звонок, открываю дверь и застываю в столбняке. Передо мной стоят Виктор Тюрин, Владимир Станиловский, Виктор Кобзев. ВИА Темп почти в полном составе, во главе с руководителем, музыканты известные всему городу.
– Морозов?
– да
– Анатолий?
– да
– Приходи на репетицию, в УПК…
Сказать, что я был шокирован, это ничего не сказать. Я просто не знал, что говорить. Что то мычал невразумительно, типа может вы ошиблись, что особо и играть то не умею и тд. Россов, гад, мог бы и предупредить. Нет, говорили на полном серьёзе, конкретно день и час.
В назначенный день и час я не пришёл. Думал, может передумают и возьмут кого то более подготовленного. Гитаристы в городе были всегда, и гитаристы крепкие. Игорь Кудашов например, из ещё одной классной команды Калейдоскоп, при МАИ. Или Серёга Барышников, вроде в приборке тогда играл, Толик Андронов после XX Века временно был не у дел. Все эти музыканты на тот момент очень серьёзно опережали меня и имели игровой опыт. Я просто не понимал, зачем я понадобился Темпу, и что мне там делать. Нет, я совсем не боялся своего фиаско на первых репах и отставки, больше как то беспокоился, что они потеряют время.
Не пришёл, но благо что жил в минуте ходьбы от УПК, ко мне был послан Станиловский, который просто молча кивнул, дескать с вещами на выход. Отпираться было бессмысленно и уже некорректно. Дальше я руководствовался соображениями не подвести бы людей. И да, внутри начали шевелиться амбиции. Не каждого приглашают в группу из топовых в городе.
Когда мы вошли в зал, на сцене стоял какой то аппарат, и кроме Тюрина был замечен ещё Евгений Кислов. Так, думаю, значит его кандидатуру тоже рассматривают. Что ж, вполне логично и правильно, высококлассный, стильный вокалист, опытный, практически лидер Калейдоскопа, с гитарой в руках, владеющий ей уж никак не хуже меня, может и лучше. Нормально пообщались, показал как работает блочок исказитель, который непосредственно стыковался на гнезде его Этерны, у меня инструмента вообще не было, в УПК, на их новой базе тоже Этерна была потасканная, даже две. Евгений подошел к микрофону и под гитару спел что то стандартное, или Only You, или The Shadow Of Your Smile, на мой взгляд безупречно и фирменно, никакого вроде разговора по существу дела не было, да, классная музыка, вечная и тд, ещё через какое то время он собрался и ушёл, мне было непонятно, придёт ли ещё, нет ли, я мало что понимал.