– Не желаешь ли показать силенку? Занятная штука!
Я нерешительно взялся за гантель. Поднял на плечо. А парень еще шире заулыбался:
– Ну, смотрите: сейчас этот силач десять раз подымет…
Закусив губу, я выжал гантель. Он считал:
– Два… Вот здорово!.. Три… Смотри не надорвись… Четыре… Бросай, а то отвечать за тебя придется… Пять… шесть…
Тут он перестал считать и с каждым разом все шире открывал рот. Когда я бросил гантель, выжав ее пятнадцать раз, ребята кинулись ко мне:
– Вот это да! Силен!
Они щупали мои мускулы, которые, казалось, надувало еще больше мое мальчишеское тщеславие. Только вожак, чувствуя, что его авторитет безвозвратно падает, сказал, стараясь придать безразличное выражение своему лицу:
– Подумаешь! Он, наверное, тренируется… Этак и всякий сможет!
И унес гантель к себе домой.
Я же единогласно был признан вожаком. Это была нелегкая должность. Мне нередко приходилось поддерживать свой авторитет путем демонстрации силы.
Очень любил я бороться сразу против двоих-троих и, помню, довольно часто выходил победителем.
Были и другие «методы» поддержания своего авторитета среди мальчишек. Ленинградские ребята, приехавшие, как и я, в Горький, часто хвастали тем, что лично знали известных спортсменов. Не удержался от искушения и я. Когда газеты в декабре 1944 года сообщили, что Николай Королев взял реванш у Евгения Огуренкова и вновь стал абсолютным чемпионом СССР, я сказал, заложив руки в карманы:
– Я знал, что Королев возьмет реванш. Я слышал, как он сам говорил об этом в Ленинграде…
Мое личное общение с чемпионом произвело неотразимое впечатление. Ребята смотрели на меня с благоговением. Авторитет мой поднялся неизмеримо. Кто мог знать тогда, что я действительно познакомлюсь с Королевым и он станет моим другом и наставником? Сейчас это меня утешает – я обманул ребят как бы только наполовину… В конце войны мы вернулись в родной Ленинград.
Я учился уже в седьмом классе, играл в баскетбол, выжимал гантели. Тогда-то я и познакомился с Амундсеном.
Я очень увлекся путешествиями. Часами разглядывал географические карты, просматривал по ним пути известных мореплавателей, отыскивал незнакомые острова, моря, заливы. Меня потянуло к географии.
У нас в школе работало географическое общество. Чтобы стать действительным членом этого общества, необходимо было написать вступительную работу, которая затем разбиралась на «ученом совете».
Я с жаром принялся за работу: притащил из библиотеки домой гору книг, завалив ими весь письменный стол.
Старший брат Борис, любивший подшучивать надо мной, торжественно объявил:
– Так рождается неоценимый труд великого путешественника!
«Труд» назывался «Вулканы Советского Союза». Было перечитано много книг, исписано немало страниц, пока я, наконец, с дрожью в сердце передал свои «исследования» на заседание «ученого совета». Я был уверен, что мою работу, сделанную, как говорится, в поте лица своего, безусловно, одобрят.
Каково же было мое огорчение, когда один из влиятельных членов «ученого совета», старшеклассник в больших очках, придававших его глазам какое-то пустое выражение, безапелляционно заявил:
– Я позволю себе заметить, что боґльшая часть так называемого труда о вулканах мне лично очень напоминает страницы из учебника для седьмого класса…
Работу мою забраковали. Огорчился я очень, тем более что такое решение было явно несправедливым. Столько часов я просидел над книгами, подробно изучая географические атласы, корпел над рукописью… И вдруг работа «напоминает страницы из учебника», которым я, кстати, принципиально не пользовался. Рухнула моя мечта о путешествиях. А к географии, и особенно к вулканам, я совсем охладел.
– Что ты нос повесил? Подумаешь, общество! Главное – знания, а ты их и без общества получишь, – утешал меня Борис.
Нет, я не хотел сдаваться. Я пришел во Дворец пионеров. Если подняться по главной мраморной лестнице, а потом, повернув налево, спуститься по ступенькам немного вниз, окажешься в читальном зале. Сюда я и «спустился» на долгие часы. Сколько я перечитал книг! Все свободное время я проводил в читальном зале. Здесь я и познакомился с людьми сильными не только физически, но и духовно, умеющими мужественно переживать неудачи, настойчиво добиваться поставленной цели. Особенное восхищение вызвал у меня мужественный герой Джека Лондона – Мартин Иден.
Именно герои Джека Лондона вновь пробудили во мне интерес к боксу. Я взахлеб читал его рассказы «Кусок мяса», «Зверь из бездны»; повести «Мексиканец», «Игра».
Однажды я вспомнил, что мне так и не удалось прочесть роман Капицы «Боксеры». Кинулся в библиотеку – и вскоре у меня в руках была изрядно потрепанная, легко «разбиравшаяся» по главам книга, которую я ухитрился выменять на новеньких «Трех мушкетеров» из отцовской библиотеки.
Незаметно для себя я охладел к географическому обществу, а заодно и к урокам географии. Дело дошло до того, что на уроках географии я не мог удержаться от искушения читать книги, по своему содержанию весьма далекие от этого урока. Держа на коленях главу, где рассказывалось о бое советского боксера Кочеванова с чехословацким боксером Грубешом, я забыл обо всем на свете: «…И вот левая рука Грубеша – чемпиона Чехословакии – наконец поймала на удар висок Кочеванова. В Кирилле все замерло: он не удержался на ногах и упал. Взрыв восторженного рева покрыл всё. Но это была преждевременная радость соотечественников Грубеша. Кочеванов моментально вскочил на ноги и принял боевую стойку».
У меня стало легче на сердце. Я решил сделать передышку в чтении «подпольной» литературы и на мгновение почувствовал себя в атмосфере действующих вулканов, о которых говорил учитель. Однако в то время я был твердо уверен, что мне никогда не быть исследователем и не видать лавров известного географа академика Берга. Поэтому безропотно сошел с проложенного этим великим ученым пути и вновь нырнул носом под парту. До победного нокаута, который уготовил противнику Кочеванов, оставался всего лишь один абзац… И тут я сам был «сбит» с позиции «ударом» преподавателя.
– Геннадий Шатков, – строго сказал он, – иди к доске и расскажи о последнем извержении Везувия.
Я так растерялся от неожиданности, что вышел из-за парты с последней главой злополучного романа. Удостоверившись, что с его страниц не «пахнет» ни Везувием, ни гибелью Помпеи, учитель вывел в дневнике жирную «двойку», отобрал остатки «Боксеров» и выставил меня за дверь…
Ошеломленный происшедшим, я растерянно постоял у двери, затем, сделав спокойное лицо, отправился домой. Я знал, что для боксера главное – это воля. А в том, что я буду боксером, для меня теперь сомнения не было. Мое решение было твердым.
Во время летних каникул произошел случай, который еще больше укрепил мое намерение заняться боксом. В пионерском лагере под Зеленогорском было немало ребят из нашей школы. Я неплохо играл в футбол, хорошо бегал и прыгал и вдобавок уже поднимал «пудовку». Помню, один парень из старшего отряда постоянно задирал наших девчат, а ребятам, которые вступались за них, отпускал подзатыльники. Это было нестерпимо. На «военном совете» решили проучить наглеца. Но как? Он ведь выше любого из нас, да пожалуй, и сильнее.
– Может, «темную»? – раздался чей-то голос.
Все посмотрели друг на друга, сомневаясь.
Бить, так по-честному. А кому бить, пусть решит жребий.
В тюбетейку были брошены бумажки. Сосед подтолкнул меня:
– Давай, Гена, первый тащи. Ты у нас самый сильный.
Аргумент веский. Я протянул руку, вытащил. Кто-то заглянул через плечо, закричал:
– Вот здорово! Генка будет его бить!
В душе у меня появились на этот счет сомнения, но деваться было некуда. Оставшиеся до отъезда дни были посвящены тренировкам. Учили меня все. Один из пионеров немного занимался боксом. От него я впервые в жизни узнал, что надо целить не только в лицо, но и в живот. Такие удары нарушают дыхание. В день отъезда мы поймали этого парня возле автобуса. Посмотрел я на него, и сердце у меня екнуло. Уж очень длинный. Не подавая вида, я сказал: