— Ты молчишь? — прошептала Мари, чувствуя, как сердце готово пробить ей грудную клетку. — Ну, да. Конечно.
— Мари…
— Нет, нет, нет! Пожалуйста! Боже, не говори ничего! Какая же я глупая маленькая девочка! Зачем опять всё ломаю? Как я могла испортить единственное самое дорогое, что у меня есть?!
— Ты… ты не испортила… — Коннор взял её за руку, не понимая, как ему себя вести. Боль стала невыносимой, его начало мутить от стресса.
— Пожалуйста, прости, — тихо взмолилась она, подскочив на ноги и молитвенно сложив ладони у лица, затем попятилась спиной. — Прости.
У него не было сил бежать за ней, попытаться разубедить. Чувство вины сцапало его в клещи, и Коннор смотрел, как Мари уносится прочь. Далеко-далеко от него. «Если я выживу, клянусь, что всё расскажу тебе. Как же я облажался! Как же измучил тебя. Ты не заслужила подобного обращения. Как я вообще докатился до того, что растоптал человека, которого люблю больше всего на свете?»
Вернувшись домой, Мари никак не могла заставить себя уснуть. Желудок сдавливало болью от страха, никак было не унять слёз. К полудню она окончательно вымоталась и уже лежала неподвижно, распластавшись по смятому одеялу, словно прибитая гвоздями к кровати, и беззвучно проклинала себя, еле шевеля губами. «Трахнулась с одним, тут же решила с ним расстаться и понеслась признаваться в чувствах лучшему другу. Какая же я идиотка! До чего омерзительным человеком нужно быть, чтобы так поступить? Я всё испортила, испортила, боже… И это молчание. Это чёртово молчание. Как он на меня посмотрел… Стереть бы навсегда из памяти этот взгляд! Надо же было ляпнуть такое. Может, я лишь гадких паучьих лап и стою?»
— Мими, ты не спишь? — В дверной щели показалась Кларисса, хлопая глазами.
— Нет.
— Спускайся поесть, а то уже почти день. — Вошла и прикрыла за собой. — Эй, ты чего это? Что случилось? — Она присела на край постели и стала по-матерински гладить плечо падчерицы.
— С мальчиком своим хочу расстаться, — безэмоционально солгала в ответ.
— Он обидел тебя? Почему? Да я ему устрою! — Щёки Клариссы зардели, кожа покрылась пятнами.
— Не кипятись, он ничего мне сделал. Это я сама. Это я плохая…
— Только не занимайся самоуничижением. Просто честно всё ему скажи, поблагодари за время, проведённое вместе… Конечно, его реакция может быть непредсказуемой, и он может даже наговорить тебе гадостей, но это вполне естественно: он мальчишка, и его бросают практически без повода. Да, это больно, но так случается, что чувства проходят, а в вашем возрасте тем более, — Кларисса говорила с жаром и увлечением: ей всегда хотелось стать для Марии хорошей матерью, а эта ситуация была её показательным выступлением, прекрасным шансом проявить свои таланты.
— Агась, — сухо отозвалась Мари, — поговорю со Стэном обязательно. Я перед ним тоже… в смысле, я перед ним очень виновата.
— Вот и славно. — Она поцеловала падчерицу в висок и подошла к двери. — Может, тебе сюда принести покушать?
— Клэри, я тут подумала: я хочу поехать в Канаду к твоей сестре. Не могу больше видеть Детройт, не могу видеть… Мне кажется, отметить там выпускной будет здорово. Да и так меня практически сто процентов возьмут на мою специальность в Детройтский университет биологии и экологии, ведь это всё-таки их подготовительная программа. И нет, я не хочу подумать, взвешивать что-то там и прочая ерунда, которую ты сейчас спросишь. Хочу уехать и всё тут. Я уже решила.
— Хорошо, — изумлённо буркнула Кларисса, — я поговорю сегодня с Роджером. Не думаю, что он станет возражать: сам хотел, чтобы ты поехала. Но мне действительно нужно спросить тебя, не бежишь ли ты от чего-то?
— Даже если и бегу, это ничего не меняет.
— Как скажешь.
***
— Ты уверен в том, что делаешь? Можем в любую минуту развернуться и уехать домой, эта операция — не приговор.
Хэнк сидел рядом с Коннором и не сводил с него печальных глаз.
— Нет смысла отступать. Я либо получу всё, либо за всё поплачусь. Но мне правда страшно: я словно одной ногой в пустоте. Не могу перестать думать о том, что я дышу и чувствую в последний раз. Ведь в пустоте нет ничего. Ничего.
— Ты просто… Когда будешь закрывать глаза на операционном столе, пообещай, что твои мысли будут о хорошем? Можешь мне пообещать? — И по-отечески потрепал его по плечу.
— Конечно.
— Чего рожи кислые такие? — К ним подошёл Майкл, обратив в сторону собеседников бледно-зелёное лицо с большими кругами под глазами. Его фальшивый ободряющий тон вселял в Коннора ещё больший страх. Но если бы Майк сдался первым, он не узнал бы в нём своего друга. — Я настроен крайне положительно и не собираюсь заведомо проигрывать. И это, — направил указательный палец в сторону Коннора, — только попробуй мне ласты склеить: я в тебя кучу бабла вложил.
Подготовка оборудования и контейнеров с протезами завершилась. Персонал объявил о старте операции. Коннор без промедлений расположился на столе и поглядел на кружащую в лучах искусственного света пыль — его верного спутника пережитых здесь первых телесных страданий.
— Майк! — позвал он, вспомнив прежде, чем ему ввели препараты. — Знаю, моя кожа будет другой, когда я проснусь, — не произнёс мучительного «если», — но можно ли оставить вот здесь, на правом виске, крохотный участок с моей собственной бионической кожей? Где когда-то был диод. Хочу, чтобы она напоминала мне, кто я есть на самом деле.
— Эм… да в принципе можно, — удивился Грейс, и уголков его губ коснулась согревающая улыбка. — Я рад, что ты хочешь помнить об этом.
— Моя ложь и ненависть к себе только рушили всё. Было глупо отрицать свою суть. Но я больше не совершу этой ошибки. Она обо всём узнает.
— С окончанием пубертата, дружище.
— Иди ты! Я, типа, чувствами делился.
— Значит, ты у меня первый: мужики прежде не делились со мной чувствами! — Майкл рассмеялся и с радостью в сердце увидел на лице своего друга ответную улыбку.
— Спасибо за всё, Майк, — успел он произнести прежде, чем погрузился в сон.
Тьма была долгой. Беспросветной. Бесконечной. Иногда внутри неё рождались знакомые голоса, но их проглатывало ничто — вечно голодное и угрюмое. Но постепенно она таяла и трусливо расступалась, пока Коннор не вышел на улицу рядом с родным домом. В сугробы под ногами плавно опускались мягкие снежинки, садились на рукава и ворот пальто. И тут он увидел Мари, сидящую на качелях: с потерянным взглядом, мольбой и трепетом на лице, в одной варежке на протянутой к нему руке. Преодолев тяжесть в стопах, приблизился к ней и ухватился за тонкие пальчики.
— Я больше не буду молчать, обещаю! — Коннор упал перед ней на колени, утопая в мокром снеге. — Ведь ты мне тоже… тоже безумно нравишься! — И припал щекой к любимым рукам, задыхаясь от счастья.
Поднялась метель, и всё кругом замело светящейся белизной.
Коннор открыл глаза и посмотрел на потолок. Под ним всё так же перекатывались невесомые каскады пылинок. Куда ни глянь — какие-то непонятные предметы, сквозь мрак и плохое освещение ни черта не разглядеть, как ни напрягайся. И тут до него дошло: дело не в свете — объекты не выделяются и не сканируются. Кошмар! Повреждение системы? Критическая поломка? Боязливо дёрнулся, но мишура из катетеров и проводов помешала подняться. Коннор разозлился, зажмурился, но в голове была такая пустота, что им овладел ужас. В мыслях одни лишь расплывчатые пятна: всплывут и угаснут одно за другим, как короткие бледные вспышки. «Да что такое?» — цедил он сквозь зубы, жадно глотая воздух, и вдруг понял — боль ушла. Под ним — приятная шероховатая простыня. Коннор провёл пальцами по поверхности ткани, пробуя на ощупь едва выступающие ворсинки: «Из чего она сделана? Должно быть, из хлопка, из чего же ещё, дурень? Но я не знаю наверняка. Почему я этого не знаю? Какой непонятный мир… В мозгу какая-то свалка и уродливые образы. Я даже не могу толком воспроизвести ни единой записи образа Мари… Мари, — облегчённо выдохнул и успокоился. — Так вот, каков он, мир глазами людей — сплошная неизвестность. И хаос. Чёрт, как же хочется пить!» — покрутил головой по сторонам, заново попытавшись просканировать предметы, и раздражённо цокнул от собственной немощности. Остановив взгляд на прозрачном графине и стакане, вновь отругал себя за бестолковость, и слабо потянулся к желанной воде. С трудом налив себе, нетерпеливо припал к прохладному краю и выпил до дна. Вдруг его внимание сфокусировалось на лежащем подле телефоне. Зажёг дисплей, поморщившись от чрезмерной яркости подсветки, и увидел сообщение от Мари.
