— Я беременная, а не больная, — заметила Полина, она привыкла, что ей никто никогда не помогает, она давно все делала сама.

— Кого вы ждете? — спросил он

— Девочку, — безучастно ответила Полина, она никак не могла произнести слово дочь.

— Имя уже выбрали? — улыбаясь спросил он.

— Катя, может быть Юля или Виктория, — сказала Полина, подставляя хлынувшему в класс ветру лицо.

— Мне нравится Юля, — как-то странно произнес Константин Сергеевич.

— Знаете, а мне тоже, — переводя на него взгляд, ответила Полина. В семье ее не поддержали, говорили, что имя какое-то слишком кукольное.

— Полина, почему вы пошли в педагогический? — серьезно спросил он.

— Рисунок на архитектурный запорола, — честно призналась девушка, — не знаю, почему у меня тогда не получилось.

— Странно, с геометрией у вас все довольно сносно, — улыбнулся он ей.

— Можно я все-таки отвечу, на трояк я точно знаю, я готовилась, — попросила она.

— Я уже все поставил, идите домой и не волнуйтесь, — протягивая ей зачетку, ответил он.

Полина посмотрела на оценку, в графе значилось «отлично».

— Спасибо, конечно, но не стоило, — неуверенно произнесла она.

— Это подарок Юлии к рождению, — ласково заключил Константин Сергеевич.

Декабрь 2011 год

— Что мы здесь делаем? — отстукивая зубами, и покачиваясь под шквалистым ветром, спросила Аня, недовольно глядя на Надю.

— Становимся настоящими журналистами, чтоб не писать беспомощные тексты, — безапелляционно ответила та.

Аня скорчила недовольную гримасу. Они стояли на центральной площади возле памятника жертвам интервенции. Вокруг громко скандировали: «За честные выборы! Пошли вон фальсификаторы!». Аня осмотрелась: рядом достаточно молодые ребята с плакатами, дальше, за ними пожилая пара с флагами, в мегафон вещает какой-то парень. Аня прослушала имя, он рассказывал, как его отчислили из МГТУ за одиночный пикет: «Интересно, за что на самом деле его выгнали, сколько предметов он завалил?»— думала девушка, ей совершенно не хотелось стоять в толпе людей. Она очень сомневалась в их адекватности. Мимо них с Надей только что прошли 4 парня, они несли на плечах черный гроб, на крышке которого белыми большими буквами было выведено слово «ДЕМОКРАТИЯ». По периметру площади стояли машины ОМОНа и полиция.

— Как нам стояние здесь поможет писать? — снова заныла Аня.

— Не нравится, иди домой, — в сердцах воскликнула Надя, — мне надоело, ты просто невыносима, знаешь, если ты привыкла все получать по взмаху ресниц, если тебе устраивает, что тебя не слушают, а только смотрят на голую грудь и ноги, то меня нет, я хочу чего-то добиться в этой жизни умом! — сверкая глазами закончила она.

— Воу, как много всего я о себе узнала, — сквозь зубы процедила Аня, — хорошего тебе вечера, — с этими словами она развернулась и начала проталкиваться сквозь толпу. «Помешались они что ли, на всех этих митингах, Леху в Москве задержали, Оля тоже вышла на протест. Как она там говорила? Нельзя оставаться равнодушными к нарушениям, у тебя отнимают твое право, твою свободу. О чем они все, как будто не в России живут и не понимают, что стой не стой, кричи не кричи, а все равно никто тебя слушать не будет. Как можно устраивать мирные протесты в стране, где до сих пор не прекращается Красный террор. О каких таких честных выборах они мечтают, их никогда не было и не будет. Единственное, чего они реально добьются — шествий под окнами поликлиник за талончиками к врачу и на флюорографию!» — размышляла она, огибая сугробы, преграждающие дорогу к вокзалу.

— Старший лейтенант Хорин, девушка, предъявите документы, — перед Аней возникло широкое лицо, мужчина напряженно смотрел, ноздри его широко раздувались.

— Я что-то нарушила? — вытаскивая из сумки паспорт, спросила Аня.

— С митинга идете, — уточнил он, открывая первую страницу и записывая ее паспортные данные на какой-то лист.

— Вам какая разница? — недоумевая, огрызнулась она.

— Лента ваша белая приметная очень, вот фиксирую, — ответил он.

— Потрясающая наглость, с каких пор у нас за ношение ленточек документы проверяют? — возмутилась Аня.

— Такой приказ, — холодно ответил он, протягивая паспорт, — можете идти.

Недовольно стуча каблуками, Аня двинулась в сторону автобусной остановки, то, что он записал ее данные, ничего хорошего не сулило.

***

Толпа скандировала и улюлюкала, у микрофона выступал Леонид Парфенов: «В кои-то веки Вологда оказалась либеральнее Москвы, пожалуй на следующие выборы я возьму открепительный и поеду к маме, там есть надежда, что меня хотя бы посчитают…». Громкий смех прокатился по рядам присутствующих. Оля вздрогнула, она стояла на морозе уже несколько часов, в руках у нее была белая роза, на груди приколота лента. «Зачем нам говорят о честности те, кого мы и не обвиняем во лжи? — думала Оля, — почему они перед нами, а не вместе с нами, почему не требуют правды, зачем столько пафоса? Пиарщики, писатели, блогеры, но никого, кто бы мог хоть как-то повлиять на ситуацию», — Оля тяжело вздохнула, нет, здесь делать нечего, надо уходить. Она развернулась и пошла. Но стоило ей добраться до края толпы, как она увидела вооруженных людей в масках и касках, они схватили какого-то парня с такой же как у Оли лентой и силком заталкивали в автозак. Парень упирался, он отталкивал хватавших его мужчин. Девушка бросилась к нему.

— Прекратите, — закричала она, но никто ее не слышал. Оля хотела кинуться на одного из задерживающих, но не успела, кто-то схватил ее за талию и стал оттаскивать.

— Сумасшедшая, — прозвучало прямо в самое ухо, тряся головой и отбрыкиваясь Оля увидела очень старенького усатого седого мужчину, на глаза ему съезжала кепка, — прекрати, глупая, тебя тоже в участок заберут, а там уж по головке не погладят, — продолжал он, стараясь как можно крепче ее держать.

— Да как вы можете, за что его задерживают? — визжала Оля.

— Раз задерживают, значит виноват, зачем же вы все сюда пришли, эх молодежь- молодежь, ничему вас жизнь не учит, нас танками давили, а вы с цветочками ходите — сетовал он, утягивая Олю подальше от страшной картины.

***

— Пап, я развестись хочу, — сказала Полина, вытягивая ноги на диване, за окном мела пурга, голые ветки стучали по стеклу, но дома ей было уютно как никогда.

— Все, нажилась? — спросил папа, выключая звук у телевизора.

— В общем то да, надо заметить- не самое приятное занятие в моей жизни, — сладко потягиваясь, ответила Полина.

— Я знал, что так будет, матери-то сказала? — деловито осведомился отец.

— Утром еще, она не особо довольна, но в основном тем, что я буду снова жить с вами, с ее слов, вы только жить начали, — улыбнулась Поля.

— Ты поменьше мать слушай, она просто не хочет становиться бабушкой, — поглаживая себя по животу, рассмеялся отец.

Поля улыбнулась. Ей ужасно надоел Вадик, его постоянные придирки. Вчера он сообщил, что она плохо готовит, утром был недоволен рубашкой. Сейчас она задавалась одним единственным вопросом: зачем вообще она с ним сошлась и вышла за него? «А я еще Аню обвиняла в глупости, — молча рассуждала Полина, — а сама замужем за редкостным кретином». Она вспомнила их разговор и поморщилась:

— Поль, чем за хрень, почему все мои рубашки мятые и на стуле валяются? — потрясая одеждой, недовольно рычал Вадик.

— Где оставил, там и лежат, — ответила Полина, отхлебывая из чашки горячий чай.

— Какого, х…я? — взвился он.

— Что именно? — прикидываясь идиоткой, спросила она. Ей ужасно надоело ходить за Вадиком и убирать, он был совершенно нечистоплотен.

— Ты почему их не постирала и не погладила? — продолжал орать он.

— Не успела, — пожимая плечами ответила Полина.

— Что значит не успела? Ты баба, это твоя обязанность- успевать, вот моя мать …