Когда его увидела мама, её лицо залилось слезами. Шестнадцатилетний брат Карл смотрел на Джо в немом восхищении. Его сестре Энджи было двенадцать. Она просто радовалась тому, что старший брат вернулся. За завтрак он садился с единственной мыслью о том, что скоро нужно будет возвращаться в Пенсаколу. Карл смотрел на него, разинув рот. Отец ухмыльнулся. Мама терпеливо смотрела на него. В Пенсаколе порции были гораздо меньше.

   Из-за разговоров за завтраком Джо так и не успел принять ванну. Он быстро ополоснулся в душе и надел форму. Когда он спустился вниз, мама снова начала плакать. Глаза Карла едва не вылезли из орбит. Брат и отец были одеты практически в одинаковые черные костюмы. Джо постарался не обращать внимания на исходивший от них запах нафталина.

   Все вместе они сели в машину и отправились в церковь. Там их уже ждали репортеры. Этого Джо никак не ожидал. "Сраные стервятники", - подумал о них Джо. Их семья прошла мимо репортеров, не обронив ни слова.

   Внутри уже собрались родственники и друзья. Джо степенно жал одну ладонь за другой. На плечо ему легла рука Доминика Скальци.

   - В гараже без тебя, всё не то, парень, - сказал автомеханик. - Пацан, что тебя подменяет, до тебя вообще не дотягивает. Но, то, что ты делаешь - очень важно. Мы все тобой гордимся. - От его костюма тоже пахло химией.

   - Спасибо, мистер Скальци, - ответил Джо, поняв едва половину из того, что сказал его бывший начальник. - Прошу прощения. - Он прошел дальше и сел на скамью рядом со своими. Стоявшие в церкви гробы выглядели пугающе, в том числе и потому, что были закрыты. Джо знал, что это значило: в похоронном бюро не успели привести трупы в порядок, чтобы оставлять открытыми.

   Несмотря на шерстяную форму, его колотил озноб. Он уже не раз видел, как разбивался "желтый псих" и знал, что стало с теми, кто находился внутри. Тогда увиденное напрочь выбило его из колеи. Но как только он представлял, что нечто подобное случилось с его дядей, тетей и двоюродными братом и сестрами... Ладони непроизвольно сжались в кулаки. Джо казалось, что именно он убил их.

   Глупости это всё. Разумом он это понимал. Но на похоронах разуму места не было.

   Поминальная служба помогла успокоиться. Стояние на коленях и мелодичная латынь не могли утолить печаль, но позволили ей как бы обтекать его. Завершился ритуал сухой безвкусной просвирой. Когда священник произнес "Ite, Missa est", Джо наконец-то немного полегчало.

   Затем настал черед самих похорон. Разумеется, он был среди тех, кто нес гроб. Он был молод, крепок и здоров, и совсем ничем не мог помочь, находясь в четырехстах километрах отсюда. Глядя, как сырая земля постепенно засыпает гробы, стучит по крышке, Джо закрыл лицо ладонями.

   - Всё хорошо, - зло прошептал ему отец. - Всё будет хорошо.

   Джо помотал головой. Ничего не хорошо. И не будет хорошо. Если бы всё было хорошо, он никуда бы не уехал из Пенсаколы, а родные занимались бы своими делами. А вместо этого, он здесь, пятеро его родственников лежат в земле, а шестой выйдет из больницы не раньше, чем через две недели. Сквозь пальцы текли слезы и падали в зеленую траву.

   После похорон все отправились в дом его родителей. Там уже было полно народу. Из-за войны продукты стали дефицитом. Но приготовленная мамой еда и добытое отцом спиртное, словно насмехались над этим. Джо гадал, в какие долги им пришлось влезть, чтобы оплатить еду и сразу пять похорон. Он обдумал эту мысль и пожал плечами. В таких ситуациях о подобных вещах думать бессмысленно.

   Все вокруг предлагали ему выпить. Если бы Джо соглашался на каждое предложение, на поезд его бы пришлось везти на тележке. Он выпил ровно столько, чтобы чувствовать себя, словно в кабине из толстого стекла - как на истребителях - и отгородиться от мыслей о превратностях судьбы. Затем он просто ходил с полупустым стаканом, избегая, таким образом, предложений долить ещё.

   Люди вокруг рассказывали ему, порой в непристойных выражениях, что он должен сделать с япошками при первой встрече. Он лишь кивал и шел дальше. Он и сам хотел проделать с ними всё, что ему советовали. Но ни у кого из этих советчиков не возникло и мысли, что япошки будут стрелять в ответ.

   Всё, от Гавайев до Бирмы находилось во власти японцев. Их войска в Порт Морсби уже смотрели через Коралловое море в сторону Австралии. Джо и представить не мог, насколько слепыми могли быть люди. "Гражданские", - думал о них он. Последние пять месяцев Джо с ними почти не общался. Когда-то он и сам был таким. Может, он ещё и не полноценный флотский офицер, но и к числу этих людей он уже не принадлежал.

   Позже вечером отец отвез его обратно в Окленд. Он тоже выпил немало, но даже самый конченный пьяница, каковым отец, конечно же, не являлся, не устроил бы никаких проблем на такой скорости во время действующего режима светомаскировки.

   - Береги себя, Джоуи, - сказал отец на перроне. - Береги себя, но разберись с этими сволочами.

   - Так и сделаю, - ответил Джо. "Надеюсь, получится".

   Он спокойно мог спать и сидя, эта ночь не стала исключением. Проснулся он от того, что солнце светило прямо в лицо. Голова гудела так, словно по ней колотили кувалдой. Он насухую проглотил три таблетки аспирина. Медленно, но верно, боль отступала. Кофе тоже помог.

   После нескольких часов сидения на месте, выходя на вокзале Пенсаколы, Джо чувствовал себя страдающим от артрита орангутангом. С огромным трудом ему удалось поднять и закинуть за плечо сумку. Все суставы скрипели и хрустели.

   На перроне его ждал Орсон Шарп.

   - Не надо было меня встречать, - сказал растроганный Джо. - Я думал тачку поймать.

   Шарп посмотрел на Джо так, словно тот заговорил с ним по-японски.

   - Мы же в одной команде, - сказал он так, будто разговаривал с дебилом. - Я одолжил "Де Сото" у Майка Уильямса. Пришлось потратиться. Если ты не будешь помогать товарищам, с чего им тебе помогать?

   Джо не нашелся с ответом и просто кивнул. Когда они уже ехали в сторону яркого солнца Пенсаколы, нужные слова, наконец, пришли на ум:

   - Спасибо, старик.

   Одну семью он оставил в Сан-Франциско. Здесь его ждала другая.

   Взводный сержант Лестер Диллон служил в Корпусе Морской пехоты уже четверть века. За это время он повидал немало. Он сражался во Франции в 1918 против солдат кайзера, когда их сначала остановили на подступах к Парижу, а затем погнали в обратную сторону до самой границы. В тот раз немецкий пулемет откусил кусок от его ноги. Перемирие он встретил в военном госпитале.

   С тех пор он побывал на Гаити, в Никарагуа, входил в состав американской группировки в Пекине. Он служил на борту двух эсминцев и крейсеров. Если бы он не записался в Корпус, то даже не представлял, чем бы занимался всю жизнь. Возможно, ничем хорошим его жизнь не закончилась бы. Сержант был крупным светловолосым мужчиной с голубыми глазами, вытянутым обгоревшим на солнце лицом, поэтому никто с ним связываться не хотел. Если бы он остался на гражданке, то, наверное, бил бы людей, причем неоднократно и рано или поздно оказался бы на нарах.

   Но он сидел в Сан-Диего и маялся от скуки, ожидая, когда его родина выступит с решительными действиями. Сам он бы высадился на Оаху хоть завтра. Но флот ещё не был к этому готов. По крайней мере, гарантии того, что их не скинут обратно в океан, не завалят бомбами или ещё как-то усложнят им жизнь, не было.

   Но дело двигалось с мертвой точки. В Кэмп Эллиот находилось столько морпехов, что он трещал по швам. Флот выкупил огромное ранчо на окраине Сан-Диего. Если бы был готов Кэмп Пендлтон, им бы хватило войск для ведения полноценной войны. Но Пендлтон ещё не достроили. Строители божились, что всё будет готово к сентябрю, но в нынешнее время ничто и никогда не делалось вовремя.

   Сержант сидел в клубе для рядовых, жевал бургер и курил "Кэмел". Напротив него расположился Датч Вензел. На его груди был примерно такой же "иконостас", что и у Диллона. Он был на три или четыре года моложе Леса, поэтому Францию не застал, но и без неё повидал немало. В руках он держал стакан бурбона с содовой. От сигары "Уайт оул" тянулась тонкая струйка дыма.