2-я зима. Любочка выходитъ за Обол[енского] замужъ, Ивинъ, у отца дѣти, отецъ проигрываетъ, мы раздѣляемся. Я кучу съ музыкантами. Я либералъ и учусь порядочно, перехожу. Володя съ Катенькой <дру> любовь <Мими ссорится и уѣзжаетъ къ сестрѣ. —>

3-я Вакація. Володя охладѣлъ, ѣздитъ въ Хабаровку, либералъ. Я за дѣвкой, и философія серьезно. Продаютъ Петровское Сестрѣ. Я лѣто поэтическое съ музыкантами. — Папа уѣзжаетъ въ имѣнье жены.

3-я Зима. Мы одни. Володя уже разсудителенъ, практиченъ, разочарованъ. Я философъ. Папа въ деревнѣ. Мими у нея, и Катенька умираетъ. Сестра въ Петербургѣ. Я болѣнъ и выхожу изъ университета, соединяю философію съ практикой. Ѣду въ Хабаровку хозяйничать. —

3-я страница:

Общій планъ. Я дѣлаю тысячу различныхъ плановъ въ юности, ничто не удается, ѣду 24 лѣтъ на Кавказъ служить. Это начало молодости. —

1-й годъ университетской вакаціи. Отецъ женится, Володя <волочи> охотится, я читаю книги и философствую. Въ Москвѣ отецъ ѣздитъ въ свѣтъ, Володя тоже, я <кучу и> начинаю учиться музыкѣ и празднствую, не выдерживаю экзамена. 2-й годъ вакаціи. Отецъ скучаетъ. Володя волочится за Катенькой, и Мими уѣзжаетъ отъ насъ. Является тетушка. Я <охочусь> музицирую и охочусь. — Въ Москвѣ отецъ проигрываетъ ужасно много. Володя ѣздитъ въ свѣтъ, Любочка <тоже> выходитъ замужъ, я работаю <и рѣшаю>, но начинаю думать, что все не такъ. — 3-й годъ. Вакацій нѣтъ для меня, потому что я болѣнъ; выздоровѣвъ, я пускаюсь въ кутежъ и игру и не выдерживаю экзамена. Володя, напротивъ, работаетъ, изрѣдка выѣзжаетъ. Отецъ въ серединѣ зимы, проигравшись, уѣзжаетъ въ деревню. Его состояніе раздѣляется съ нашимъ. Все время на меня благое вліяніе семейства Нехлюдовыхъ. 4-й годъ. Князь Иванъ Ивановичъ на имя Любочки покупаетъ Петровское. Я живу у сестры. Отецъ живетъ въ деревенькѣ жены. Я ѣду хозяйничать въ Хабаровку, получаю чинъ, дѣлаю глупости, живу тамъ зиму въ уныломъ отчаяніи. Володя живетъ зиму въ Петербургѣ, въ гвардіи. 5-й годъ. Лѣто я живу у сестры, зиму съ ней въ Москвѣ въ длинномъ сюртукѣ. Покупать машину и сдѣлать[ся] членомъ Общества Сельскаго Хозяйства. 6-й годъ. Весну въ Петербургѣ держать экзаменъ, Володя свѣтъ, зиму въ Москвѣ съ успѣхомъ въ свѣтѣ, это coup de grace,[145] я бѣгу на Кавказъ. Въ юности 4 фазы: 1) романтическіе мечты, планы, чтеніе романовъ, дурная музыка, 2) музыкальная, артистическая и либеральная [2 неразобр.] у Руссо, 3) ученая, философская (особенно во время болѣзни), 4) Кутежная, игорная, забвеніе всего, 5) Безденежье и страстное хозяйство. <6)> Кончается спокойствіемъ и желаніемъ доживать вѣкъ, 6) свѣтская.

4-я страница:

«Юность» относительно 2-й половины.[146]

______________

X.

* «ВТОРАЯ ПОЛОВИНА» «ЮНОСТИ».

Гл. 1 <Утѣшеніе> Внутренняя работа.

Изъ положенія отчаянія, въ которое привело меня мое посрамленіе въ Университетѣ, вывели меня надежда на будущее и умственная дѣятельность. Передо мной открывалось безконечное моральное совершенство, не подлежащее ни несчастьямъ, ни ошибкамъ, и умъ съ страстностью молодости принялся отъискивать пути къ достиженію этаго совершенства. И это увлеченіе совершенно утѣшило меня и измѣнило мое положеніе отчаянія въ состояніе почти постояннаго душевнаго восторга. — Въ Москвѣ я только перечелъ старыя правила, окритиковалъ ихъ и придумалъ новыя подраздѣленія, выводы и соображенія. Пристальное занятіе этимъ дѣломъ я отложилъ до Петровскаго, куда мы скоро переѣхали всѣ вмѣстѣ. —

Выпросивъ у отца комнатку во флигелѣ, гдѣ никто не жилъ, я одинъ, безъ человѣка, поселился въ ней, такъ что самъ убиралъ комнату, и никто не мѣшалъ мнѣ; и тамъ-то начались для меня эти чудныя незабвенныя раннія утра отъ 4 до 8 часовъ, когда я одинъ самъ съ собой перебиралъ всѣ свои бывшія впечатлѣнія, чувства, мысли, повѣрялъ, сравнивалъ ихъ, дѣлалъ изъ нихъ новые выводы и по своему перестроивалъ весь міръ Божій. Я уже и прежде занимался умозрительными разсужденіями, но никогда я не дѣлалъ этаго съ такой ясностью, послѣдовательностью и съ такимъ упоеніемъ. — Подъ вліяніемъ совершенно другихъ окружающихъ меня предметовъ и — главное, подъ вліяніемъ этаго умственнаго увлеченія, я совершенно забылъ свое Московское несчастье и былъ почти счастливъ. —

Одно изъ главныхъ стремленій на пути къ счастію, вложенныхъ въ душу человѣка, есть стремленіе къ самозабвенію, къ пьянству. Ежели это не пьянство наслажденья или любви, или труда, то это пьянство гордой умственной дѣятельности. Я все это время былъ совершенно пьянъ отъ наслажденія копаться въ этой дѣвственной землѣ дѣтскихъ впечатлѣній и чувствъ и дѣлать изъ нихъ новые, совершенно новые выводы. Ни семейныя дѣла, ни прогулки, ни рыбныя ловли — ничто меня не интересовало. Я въ это время замѣтно охладѣлъ ко всѣмъ нашимъ. И я убѣжденъ, что выводы, которые я дѣлалъ, были не только относительно меня, но положительно новые. Я чувствовалъ это по тому неожиданному, счастливому и блестящему свѣту, который вдругъ разливала на всю жизнь вновь открытая истина. Я внутренно чувствовалъ, что, кромѣ меня, никто никогда не дошелъ и не дойдетъ по этому пути до открытія того, что открывалъ я. Никому не нужно было будить меня. Часто всю ночь я видѣлъ и слышалъ во снѣ великія, новыя истины и правила, которыя днемъ оказывались вздоромъ, но которыя большей частью будили меня. Я вставалъ, умывался, выкладывалъ на столъ обѣ тетради, сшитыя въ четвертушку изъ 12-ти листовъ сѣрой бумаги, садился за столъ, съ удовольствіемъ перелистывалъ прежде написанное, радовался, какъ много, и приступалъ къ дальнѣйшимъ умствованіямъ. Но тотчасъ я чувствовалъ такой наплывъ мыслей, что я вставалъ и начиналъ ходить по комнатѣ, потомъ выходилъ на балконъ, съ балкона перелѣзалъ на крышу и все ходилъ, ходилъ, пока мысли укладывались. Тогда я записывалъ, и снова дѣлался приливъ, и снова я выходилъ иногда даже на лугъ и въ садъ, въ любимую мою чащу малины, гдѣ дѣлались мои великія философскія открытія. —

Одна тетрадь была тетрадь правилъ, въ которой сдѣлалось много новыхъ подраздѣленій, другая тетрадь была безъ заглавія, это была новая филоссофія. Одна была приложеніе къ жизни, другая — отвлеченіе. Помню, что основаніе новой филоссофіи состояло въ томъ, что человѣкъ состоитъ изъ тѣла, чувствъ, разума и воли, но что сущность души человѣка есть воля, а не разумъ, что Декартъ, котораго я не читалъ тогда, напрасно сказалъ cogito ergo sum,[147] ибо онъ думалъ потому, что хотѣлъ думать, слѣдовательно, надо было сказать: volo, ergo sum.[148] На этомъ основаніи способности человѣка раздѣлялись на волю умственную, волю чувственную и волю тѣлѣсную. Изъ этаго вытекали цѣлыя системы. И помню радость, когда я въ согласіи выводовъ находилъ подтвержденіе гипотезы. Правила на томъ же основаніи подраздѣлялись на правила: 1) для развитія воли умственной, 2) воли чувственной, и 3) воли тѣлѣсной. Каждое изъ этихъ раздѣленій подраздѣлялось еще на а) правила въ отношеніи къ Богу, в) къ самому себѣ и с) къ ближнему. Пересматривая теперь эту сѣрую криво исписанную тетрадь правилъ, я нахожу въ ней забавно-наивныя и глупыя вещи для 16-ти лѣтняго мальчика; напримѣръ, тамъ есть правило: не лги никогда, ибо этимъ, ежели и выиграешь на время въ мнѣніи людей, потеряешь потомъ; или въ правилахъ для развитія воли умственной: занимаясь какимъ-нибудь [дѣломъ], устремляй на него всѣ свои силы. Но въ душѣ своей я нахожу вмѣстѣ съ тѣмъ трогательное воспоминаніе о томъ радостномъ чувствѣ, съ которымъ я открывалъ и записывалъ эти правила. Мнѣ казалось, что теперь ужъ, когда правило записано, я всегда [буду] сообразоваться съ нимъ. — Потомъ въ жизни я старался прилагать эти правила, выписывалъ изъ нихъ важнѣйшія и задавалъ себѣ, какъ урокъ, пріучаться къ нимъ. И много, много другихъ внутреннихъ движеній и переворотовъ произошло со мной въ это время; но къ чему разсказывать эту грустную по безплодности, закрытую моральную механику каждой души человѣческой. — Кромѣ того, въ это же лѣто я прочелъ Principes philosophiques[149] Вейса и нѣсколько вещей Руссо и дѣлалъ на нихъ свои письменныя замѣчанія. Въ головѣ моей происходила горячечная усиленная работа. Никогда не забуду сильнаго и радостнаго впечатлѣнія и того презрѣнія къ людской лжи и любви къ правдѣ, которыя произвели на меня признанія Руссо. — «Такъ всѣ люди такіе же, какъ я, думалъ я съ наслажденіемъ: не я одинъ, такой уродъ, съ бездной гадкихъ качествъ родился на свѣтѣ. — Зачѣмъ же они всѣ лгутъ и притворяются, когда уже всѣ обличены этой книгой?» спрашивалъ я себя. И такъ сильно было въ то время мое стремленіе къ знанію, что я ужъ не признавалъ почти ни дурнаго ни хорошаго. Одно возможное добро мнѣ казалась искренность какъ въ дурномъ, такъ и въ хорошемъ. Разсужденіе Руссо о нравственныхъ преимуществахъ дикаго состоянія надъ цивилизованнымъ тоже пришлось мнѣ чрезвычайно по сердцу. Я какъ будто читалъ свои мысли и только кое-что мысленно прибавлялъ къ нимъ.