После краткосрочного отдыха войск в Тихорецкой, 16 июля Деникин развернул войска на фронте в 140 километров по трем направлениям: на Кущевскую, чтобы там разбить войска, на Кавказскую и Екатеринодар. Нанося главный удар по Кущевке, добровольцы окружили красных, по Сорокин сумел вывести войска и ударил по тылам дивизии Дроздова, двигавшейся на Екатеринодар. Со стороны Екатеринодара тоже двинулись советские войска. Над добровольцами нависла серьезная угроза оказаться «в клещах». Но боевая выучка брала свое. Добровольцы методично продвигались к Екатеринодару.
Их появление на Кубани и военные успехи активизировали антисоветское движение по всему Северному Кавказу. Полковник А. Г. Шкуро (1887–1946), прославившийся как лихой партизан еще на фронтах против немцев и турок, создал сильный отряд приблизительно из четырех казачьих полков Баталнашинского и Лабинского отделов. Захватил Кисловодск, а затем, оставив его, бросился к Ставрополю. Там он предъявил советским властям ультиматум о выводе их войск, в противном случае угрожая подвергнуть город сокрушительной бомбардировке из орудий, которых у него… не было. Тем не менее, красные командиры, перепуганные отовсюду доходившими вестями о победах Добровольческой армии, 21 июля сдали город без боя. Вскоре перед Деникиным в Тихорецкой предстал молодой, нервный, веселый, бесшабашный удалец-командир партизанского типа. Это был Шкуро. Его партизаны, — а больше всех он сам, — по свидетельству Антона Ивановича, безоглядно предавались кутежам, грабили население, пропивали захваченные трофеи. Пришлось наиболее беспокойных казаков свести в Кубанскую партизанскую отдельную бригаду во главе со Шкуро в составе вновь созданной 2-й Кубанской дивизии под командованием возвратившегося по излечении ран достойнейшего, по оценке Деникина, полковника С. Г. Улагая (1877–1946). Шкуро поставили задачу — действовать на фланге Добровольческой армии и поднять Закубапье.
Тем временем Деникин перегруппировал армию и большую ее часть бросил на Екатеринодар. 27 июля вместе с Романовским он прибыл в станицу Пластуновскую, где находилась центральная группа, уточнил детали наступления и каждой дивизии лично, напутствуя, пожелал первой ворваться в кубанскую столицу, считая важным этот прием боевого соревнования, соответствовавший общему наступательному порыву. Однако Сорокин спутал планы добровольцев. Созданную им группировку в 25–30 тыс. человек, он в тот же день бросил в тыл войскам, развернувшимся на Екатерииодар, чтобы покончить со всей Добровольческой армией. Деникин считал его план показателем большой смелости и искусства, подчеркивая: «Не знаю чьих — Сорокина или его штаба. Но если вообще идейное руководство в стратегии и тактике за время северокавказской войны принадлежало самому Сорокину, то в лице фельдшера-самородка советская Россия потеряла крупного военачальника».
Колонны Казаповича и Дроздовского, составлявшие главную ударную силу на екатеринодарском направлении, вынуждены были отступить от плана и развернуться на станицу Кореновскую, тылом к Екатеринодару. Войска Сорокина отменного боевого качества при численном превосходстве наносили удары один другого сильнее. Неся большие потери, добровольцы отступили к станице Платнировской, преследуемые противником. Переутомленные и раненые люди, отчаявшись, плену предпочитали самострелы, чтобы избежать мук красноармейских издевательств (выкалывания глаз, вырезания половых органов, сжигания заживо на кострах и т. д.). Но и сами пощады не давали, жалости не знали.
Иной раз Деникин хватался за голову, горестно говоря сам себе: «Проклятая русская действительность! Что, если бы вместо того, чтобы уничтожать друг друга, все эти отряды Сорокина, Жлобы, Думенко и других (советских военачальников на Дону и Кубани. — А. К.), войдя в состав единой Добровольческой армии, повернули на север, обрушились на германские войска генерала фон Кнерцера, вторгнувшиеся вглубь России и отделенные тысячами верст от своих баз».
Но поля ожесточенных боев орошались кровью молодых и здоровых людей, составлявших цвет России. Сотнями уходили из жизни добровольцы, ветераны движения. Не стало профессора, генерала Маркова, ближайшего сподвижника, друга и соратника Антона Ивановича. Почти в самом начале похода, 25 июня, начдив получил смертельное ранение осколком снаряда. В Торговой вечером следующего дня состоялось прощание добровольцев с покойником. Над гробом в Вознесенской церкви реял его черный флаг с крестом, под которым он водил в бои свои войска. «После отпевания я, — писал Деникин, — отошел в угол темного храма, подальше от людей, и отдался своему горю». При погребении на военном кладбище в Новочеркасске в присутствии атамана Краснова, матери, жены и детей покойного, Алексеев произнес надгробное слово. Затем встал на колени перед его матерью и отвесил ей, «вскормившей и вспоившей верного сына Родины», земной поклон. Увековечивая его память, Деникин переименовал 1-й офицерский полк, которым первоначально командовал Марков, в «1-й офицерский генерала Маркова полк». Несколько позднее, в боях уже под Ставрополем, скончался от заражения крови раненый генерал Дроздовский. С ним у Деникина были натянутые отношения. Главным образом из-за того, что Дроздовский медленно отходил от тактики ведения боя периода первой мировой войны, неся большие потери, но вспыльчиво реагировал на замечания командующего. Сказывалась и его склонность к сепаратизму. Тем не менее Деникин, отбрасывая личное, воздал должное и его заслугам. 2-й офицерский полк получил наименование Дроздовского.
Тяжелые потери несли обе стороны. Некоторые дивизии Добровольческой армии — до одной трети. С назначением 2 августа Сорокина главнокомандующим Северо-Кавказской советской армией, упорство последней возросло еще больше. На Екатеринодарском фронте, по словам Деникина, для его армии создалось «положение тягостной, томительной неопределенности». Обстановка прояснилась, когда добровольческая флотилия, созданная в Ейске, высадила десант в районе Приморско-Ахтырской, а Покровский захватил с севера Тимашевский железнодорожный узел. Только тогда Деникин вздохнул с облегчением и 6 августа приказал Екатеринодарской группе перейти в общее наступление. Боевая выучка офицеров и генералов брала верх. Но и красные продолжали упорствовать, широко маневрируя. Сорокин с главной массой войск отступал на Екатеринодар и частично на Тимашевскую. В районе Усть-Лабипской сражалась его отдельная группировка в 4–6 тыс. человек с артиллерией и бронепоездами. К 13 августа Екатеринодарская группа добровольцев на расстоянии одного перехода взяла в тесное кольцо Екатеринодар с севера и востока.
14 августа Деникин, находившийся в частях Казановича, приказал войскам перейти в решительное наступление. Совершенно ровную местность покрывали сады, виноградники, обширные поля кукурузы с наливавшимися спелым соком бело-желтыми початками. Атмосферу потрясал непрерывный гул стрельбы. Грохотали орудия, трещали пулеметы… Все поле боя лежало у Деникина как на ладони. Вдали просматривались очертания города. Четыре месяца назад Добровольческая армия, разбитая и потрясенная гибелью вождя, отсюда уходила в неизвестность, теперь она, возродившись, словно птица Феникс из пепла, снова штурмовала его. Завязались тяжелые схватки. Станицу Пашковскую, предместье Екатеринодара, захватили дроздовцы, но вскоре большевики выбили их, создав угрозу и левому флангу Казаповича. Дроздовский подтягивает резервы. Деникин бросает батальон Кубанского стрелкового полка в тыл большевикам. Охваченные смятением, последние откатываются к Екатеринодару. К вечеру 15-го Дроздовский занимает Пашковскую, а Казанович с боем продвинулся к предместью кубанской столицы. В девятом часу вечера Эрдели ворвался в нее.
Взятие Екатеринодара стало делом ближайших часов. На это долгожданное событие весьма своеобразно отреагировало кубанское правительство, находившееся в тот момент в Тихорецкой. Оно обратилось с просьбой к Деникину воздержаться с въездом в город, пока оно не прибудет в него, чтобы, как объяснялось, подготовить ему достойную встречу. Антон Иванович без труда понял амбициозный смысл этой «тонкой политики»: ее творцы не хотели выглядеть прибывшими в добровольческом обозе. Однако, щадя мелкое самолюбие кубанских правителей, он, следуя за штурмующими частями, не вошел в город, а расположил свой штаб в Екатеринодарском вокзале. Утром 16 августа колонны добровольцев, разгоряченных боями, вступили в мистический для них город, приветствуемые теперь ликующими толпами. А Антон Иванович лишь под покровом вечерней темноты незаметно объехал его на автомобиле.
