Тишина была так подозрительна, так недобра, что Фабиан, почти отшатнувшись, зашагал обратно в сторону своих товарищей:
– Поезжай прямо, Мануэл, – сказал он кратко, и извозчик немедля ударил хлыстом, погнав повозку на подъем, обнажающий окраины города.
Дома вокруг были ветхими. Складывалось ощущение, что скоро здесь все рухнет. И запах над городом нависал соответствующий: сырой и затхлый, похожий на грибной. Всюду отдавало стариной, сыростью и глубокой древностью. Жителей не было видно: они словно попрятались, как те странные люди, что попались навстречу при въезде. Оставалось только осторожно продвигаться вперед.
Рассматривая убогий городишко, Фабиан, благоговея и тоскуя, вспоминал о сестре, которою ему пришлось оставить на долгие дни, месяцы, а быть может, годы. Он видел ее с цветочным венком в густых волосах, опускающихся на глаза, но не способных скрыть их легкий блеск. Она была наделена особой нежностью и красой, даже несмотря на черты лица, лишенные тонкости, несмотря на загорелый нос и большие скулы, уходящие в маленький подбородок. Лицо ее было усеяно веснушками так, словно их подрисовали только там, где они необходимы. Каждый строгий штрих в ее лице был очерчен самой повседневностью со всей ее избитостью и изъянами, делающими простое прекрасным.
– Лучиана молится за нас. Уверен, ее молитвы особенно любимы нашим Господом, – произнес Фабиан, надламывая кусок высохшей ветки.
– Любая молитва особенна, – сказал Эдвин, – если веришь в ее силу.
– Речь не о том.
– Прости, что перебил.
– Сестра знала, на что я иду. Она знает даже больше твоего, но все же любит меня, как никогда прежде. И я знаю силу ее молитв. Несколько раз я был свидетелем, как на ее молитвы приходил немедленный ответ. Однажды наши соседи что-то не поделили, начался большой скандал, в ход пошли кулаки, а потом ножи. В толпе было по меньшей мере человек восемь или девять. Лучиана забежала в дом вся в слезах, на ее глазах чуть не убили одного из мужчин. Я запер ее в комнате, сказав, чтобы она молилась, а сам побежал на помощь. Что же ты думаешь? Не прошло и полминуты, как я вышел во двор, а драки как не бывало. Мужики сидели на лестнице и глядели друг на друга, растерянно хлопая глазами. Недоумение сменилось радостью, когда я рассказал им, что на самом деле остановило драку.
Улыбка Эдвина растянулась тоненькой полосой. Кончиками пальцев он вытер уголки губ и зачем-то добродушно кивнул.
Фабиан минуту помолчал и продолжил:
– Иногда страшно, но есть у меня чувство, что нужно просто идти вперед. Господь все усмотрел, а нам лишь надо быть верными своему слову и делу. Бог никогда и никого не покидал. Он не противоречит закону любви и преданности. Это только людям свойственно оставлять ближнего в беде, потому, что люди злы. Иногда мы очень самолюбивы и корыстны, большую часть своей жизни тратим на ублажение собственной плоти. А она рождена к тлению.
– Все же, мы пребываем в ней, – сказал Эдвин, раскинув руки. – Что бы мы делали, не говори нам собственная плоть о бренности нашего существования?..
– И это единственное, за что нам стоит быть к ней снисходительными, – сказал Фабиан Сарто.
– Отнюдь. Это лишь одна из прикрас.
– Христос показал пример, как отречься от плоти. Тебе ли меня убеждать в обратном, Эдвин? Как ты собираешься войти в духовную обитель, если так печешься о теле? Оставь эти земные искушения и прими от Господа силу Святого Духа. Эта сила и есть начало любви и конец всякому злу. Когда думаешь об этом, легче сражаться со злом. Очень часто я вижу, как два великих воинства сталкиваются в самой обычной жизненной обстановке. Когда Бог с нами, даже львы позавидуют нашей силе.
Эдвин вновь кивнул, не найдя что сказать.
Фабиан сложил вместе две надломленные части ветки так, что получился крестик. Несколькими оборотами полоски волокнистой коры связал их, затем передал Эдвину и снова предался размышлениям, которыми по привычке уже делился с другом.
– Посмотри на этот крест. Скажи мне, почему люди готовы целовать его, поклоняться ему, будто в этом есть что-то святое? – спросил Фабиан.
– Что?! Как ты можешь… сомневаться в святости креста!
– Крест – всего-навсего орудие смерти. Ужасное и оскорбительное воплощение человеческой жестокости, направленной против самого Творца!
Эдвин Нойманн поник. Будучи послушником монашеского ордена, он поклонялся церковным реликвиям, был причастен к их продаже и не видел в этом ничего гнусного. Лишь познакомившись с Фабианом, он отпустил многие дела, гневящие, как говорил Фабиан, Господа. Сердце его сжалось, а вместе с ним и пальцы, в которых затрещали две связанные ветки. Он ударил кулаком в торец дубового сиденья. Боль на секунду исказила его лицо, но спустя время горькие воспоминания унялись.
– Мы утратили истинную веру, – продолжал Фабиан, – сильно подвели Его… – сквозь слезы пробурчал он. – Мы убили Христа, а теперь носим распятие на своей грязной шее…
– А что ты думаешь о крестоносцах? – спросил Эдвин.
– Бог никогда не вел крестоносцев в атаку, это были те же самые идолы в виде распятий, что люди несли вперед, сжигая и грабя все на своем пути под знаменем лжи. Ты ведь понимаешь, что толкало людей в поход? Обедневшие рыцари искали наживы. О Боге они думали, лишь клянча у лжеепископов благословения. Вполне возможно, когда они сходились взглядами, обе стороны видели взаимную выгоду, которую можно легко измерить серебром.
– Страшно представить участь человечества, если даже от церкви сейчас несет смрадом, – сказал Эдвин.
– Не то слово… Мы собственными руками черпали зло, упивались им, веря в собственные силы. И чего мы добились? – спросил Фабиан, отстукивая пальцами по своей ноге.
– Боюсь, как бы и мы не соблазнились.
– Только и слышу от тебя: «боюсь», да «сомневаюсь», – сказал Фабиан.
– Все это потому, что я боюсь и сомневаюсь, – просто ответил Эдвин. – Мне от тебя нечего скрывать. С тех пор, как смерть разом забрала всех моих родных, я только и делаю, что боюсь и сомневаюсь…
ГЛАВА 6
Усилившийся ветер принес с собой запах костров. Легкий голубой дымок стал затягивать сонную долину. Уже через час после рассвета повозка довольно резво катилась вперед, разгоняя перед собой потоки воздуха. Позади вздымалась пыль, степенно играющая в лучах раннего солнца.
Повозка резко встала, лошади едва не покалечились, пока пытались остановить ее и не напороться на сучья упавшего поперек дороги дерева. Повозка едва не угодила колесом в яму. Из зиявшей посреди дороги ямины торчал расколовшийся сук молодого клена, не так давно испытавшего на себе силу грозы. Пришлось поднимать его, чтобы продолжить путь.
Эдвин протер подступившие капли пота с вытянутого лба. Нос, на который так же, как и на все лицо, накатили капли, стал неприлично часто чесаться.
Когда они добрались до оврага, впереди показалась прямая дорога, ведущая в очередной город. Потирая нос, Эдвин вглядывался в пустующие улицы, которые показались ему неприветливыми с самых первых минут. Несмотря на это, они с Фабианом довольно переглянулись и, после такого долгого пути, не смогли скрыть радости, хоть им и было больно улыбаться сухими, обветренными губами.
– Куда только меня ни заносило, какими только дорогами я ни следовал, Фабиан, – прервал тишину Эдвин. – Сегодня, находясь здесь, я понимаю только одно: со мной следует Сам Господь. Это странное чувство, его непросто передать. Со мной такое было лишь однажды, когда я потерял сестру и мать… если бы я не ощутил тогда присутствие Бога, вряд ли смог бы выжить.
Фабиан не успел ответить. Из-за плотных стройных деревьев пробились необычайно яркие лучи солнца, которые озарили все вокруг. Это мрачное, как показалось ему, место вдруг ожило. Даже лицо Эдвина, заросшее густой бородой, засияло, переливаясь золотистым оттенком.
Фабиан Сарто, пощуриваясь, размышлял над темой, которую предложил ему друг.