Я насупилась, с подозрением глядя на Ригана.
— И зачем понадобилось это делать?
— Потому что прежде, чем ты я сниму наваждение, я хочу, чтобы ты кое-что узнала. Это поможет тебе подготовиться к тому, что ты…увидишь.
— Знаешь, вот обычно такие сумбурные предупреждения и заканчиваются побегами, — начала я, а сама уже начала осторожно поглядывать по сторонам в попытке выработать план сматывания метафорических удочек. Очередной за последние несколько…не знаю, дней? Месяцев? Сколько я провела вдали от родного мира — одному черту рогатому известно.
— Перестань! — вдруг рявкнул Риган.
— Что? — я едва опять не вывались из гамака.
— Перестань сбегать! Неужели ты до сих пор не поняла, что это заранее проигрышная стратегия? Каждый очередной побег провоцирует новый и так по кругу, снова и снова. Ты бежишь, и бежишь, и бежишь. Но однажды тебе придется остановиться.
— Однажды, но не сегодня, — кивнула я. И…осталась сидеть на месте.
Повисло неловкое молчание. Мы оба глядели вдаль и кажется, избегали смотреть друг на друга.
— Если, — начала нерешительно я, но голос дрогнул и оборвался. — Если…это действительно ты…
— Это я, — безапелляционно заявил Риган, а его кулаки сжались.
Я закусила губу, подумала пару минут, а после потребовала:
— Докажи.
Он повернулся ко мне. Его глаза казались одновременно и знакомыми, родными, близкими, и чужими, далекими, холодными. И словно по очереди несли вахту. Это нервировало, сбивало с толку. Желание убедиться, что я не барахтаюсь в очередном сне, не брежу, не борюсь со внушением назойливо маячило на периферии сознания, заставляя сомневаться в нем, в себе, во всем. Хотелось ущипнуть — то ли себя, а то ли его, — удостоверяясь, что мы оба — не привидения, встретившиеся после смерти.
Риган медленно подался ко мне, остановившись уже у самого лица. Я каждой клеточкой своего тела ощущала его будоражащую близость, хотелось прикоснуться, ощутить тяжесть его рук, тепло кожи, и все же, что-то останавливало меня. Может быть, страх получить доказательства, что это не он? И потерять его. Снова.
— Уверена, что хочешь этого? — прошептал он мне в губы, не отрывая пронизывающего насквозь взгляда от моих глаз.
Бросило сразу в жар. А после сразу накатил холод.
Эта тьма в его глазах — соблазняющая, завлекающая, томная и красноречивая, таинственно опасная. Она как будто одновременно обещала и божественное, ни с чем не сравнимое наслаждение, и самые адские муки. Обретя его однажды, я отдала всё взамен, обменяв то, что имела — на него, на те чувства, что нас соединили. Я потеряла в этих чувствах себя — а после обрела себя вновь. Но это была это совсем другая я. А вот он…он всегда оставался собой. Его ничто не могло изменить. По крайней мере, когда-то я в это верила. Я не верила ни в бога, ни в черта, но я верила в него, в его непоколебимость, в его способность выживать в любых условиях, в его незыблемость. В отличии от него, я была и на темной стороне, и на светлой. И лично у меня это замкнутый круг. На светлой — трудно и скучно, но присутствует некое ощущение правильности. На темной — весело и легко, но постоянно где-то там зудит маленькая мыслишка о том, что жизнь проходит и проходит зря, потому что я не делаю то, что должна. А что должна — сама не понимала. И пыталась жить по уму, но потом становилось невыносимо, и я опять срывалась во тьму. И так по кругу, снова и снова. Темные периоды, светлые периоды, темные-светлые, качели вверх-вниз.
А в его мире нет серых полутонов. И не было их никогда. В его сознании либо светло, как днем, либо сплошная тьма, словно глубокой ночью. А у меня нет ни дня, ни ночи — одни солнечные затмения.
— Да, — выдохнула я дрожащим голосом. — Хочу.
И его губы прикоснулись к моим. Сперва мягко, осторожно, словно боясь спугнуть. Словно стремясь напомнить, как это было между нами когда-то. Но уже через несколько секунд нежность прошла, уступая место чему-то другому. Сильному, напористому, требовательному. Это не была страсть, это было что-то более всепоглощающее, более масштабное, словно ураган, который налетает, сбивает тебя с ног и выбивает весь воздух из груди, заставляя одновременно и желать остановиться, и требовать никогда не останавливаться.
Кажется, моё тело выбрало первое.
Оборвав поцелуй, я отпрянула от него, задыхаясь и чувствуя, что горю.
И, кажется, я действительно горела.
Я пылала, словно залитый огнеопасной жидкостью костер, ошеломленно глядя на свои растворяющиеся в огне руки, на тяжелые языки пламени, поднимающиеся от ног выше, на искры, осыпающиеся вниз ярко-алой россыпью. И не могла справиться с собой, с этими чувствами, вновь обрушившимися на меня без предупреждения о нападении.
— Теперь ты поняла, кто я? — раздался внутри меня шепот, отдавшийся вибрацией где-то внизу живота, отчего внутри все натянулось тугим канатом.
А огонь, тем временем, наступал и наступал, все теснее захватывая меня в свои объятия, выжигая из разума все человеческое, все разумное, все, что могло бы этот огонь остановить.
— Кажется, я немного перестарался, — прозвучал в сознании голос и на плечи легли тяжелые руки.
Огонь сразу же начал стихать, уменьшаться, светлеть, а вскоре и вовсе погас.
Я с облегчением выдохнула, ощущая бесконечную слабость во всем теле.
— Что произошло? — кое-как промямлила я.
— Ты сама во всем виновата, — непререкаемо заявил Риган, убирая руки. — Нельзя было так себя запускать и заставлять голодать. Я дважды позволил тебе питаться от меня — первый раз насильно, когда ты уснула на острове, второй раз во время поцелуя, передав тебе часть своей энергии. И твоя сила вышла из-под контроля, словно сорвавшийся с цепи дикий зверь. Почему ты так давно не ела?
Я безразлично пожала плечами, устремляя взгляд вдаль, туда, где клубящиеся, похожие на бутоны распускающихся цветков, облака плыли в сторону горных вершин.
— Наверное, потому что мне все равно. Я не рассчитывала…на выживание.
— Мне казалось, я смог вытравить из тебя эту странную тягу к самовредительству, — сухо произнес Риган.
— Некоторые вещи невозможно изменить, — философски заметила я, ощущая всепоглощающую опустошенность. — Кажется, это одна из таких вещей.
— А что об этом думает Сашка? — ехидно поинтересовался Риган, но присутствовала в его тоне и угроза, едва заметная, и оттого еще сильнее пугающая.
— А при чем здесь он? — я обернулась, наткнувшись на холодный пронзительный взгляд из-под слегка опущенных век, который был мне хорошо знаком. И, более того, этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Он предвещал смерть.
— Ты аж побледнела, — заметил Риган с недоброй насмешкой. — Не дергайся. Не трону я его. Пока. Он заслужил своё право еще побороться.
— Чем же? — сглотнула я.
— Тем, что дал мне шанс вернуться.
Несколько минут мне потребовалось на то, чтобы осознать услышанное. Это было так странно, словно каждое приходилось прокручивать в голове по отдельности, а потом складывать их все вместе, как в математическом уравнении.
— Ты имеешь в виду…, - неопределенно начала я.
— Я имею в виду, что твой дружок-блондин прекрасно осведомлен, что я не умер.
Мне многое захотелось вдруг сказать. Огромное скопление слов и еще больше матов роилось в голове зудящим полчищем, но я продолжала молчать, складывая услышанное и так, и эдак, но…оно не складывалось. Что-то во всем этом было очень неправильное, уродливое, исковерканное.
37.
— После того, как ты убила меня, — он произнес это так просто, так естественно, словно так и должно было быть. Словно это нормально — убивать своих любимых. Действительно, когда это любовь становилось преградой для убийства? — Хасан поручил своему самому надежному и верному псу вывезти мое тело подальше от дома и сжечь. Но твой драгоценный напарник, о котором ты так переживаешь, не стал этого делать. Вместо этого он отдал мое тело моим младшим сестрам.