«Игра идет теперь немного глаже», – сказала она, чтобы поддержать разговор.

«Сие верно, – ответила Герцогиня, – и вот мораль этого: любовь, любовь, одна ты вертишь миром!»

«Кто-то говорил, – ехидно шепнула Аня, – что мир вертится тогда, когда каждый держится своего дела».

«Ну что ж, значенье более или менее то же, – сказала Герцогиня, вдавливая свой остренький подбородок Ане в плечо. – И мораль этого: слова есть – значенье темно иль ничтожно[89]».

«И любит же она из всего извлекать мораль!» – подумала Аня.

«Я чувствую, ты недоумеваешь, отчего это я не беру тебя за талию, – проговорила Герцогиня после молчанья. – Дело в том, что я не уверена в характере твоего фламинго. Произвести ли этот опыт?»

«Он может укусить», – осторожно ответила Аня, которой вовсе не хотелось, чтобы опыт был произведен.

«Справедливо, – сказала Герцогиня, – фламинго и горчица – оба кусаются. Мораль: у всякой пташки свои замашки».

«Но ведь горчица – не птица», – заметила Аня.

«И то, – сказала Герцогиня. – Как ясно ты умеешь излагать мысли!»

«Горчица – ископаемое, кажется», – продолжала Аня.

«Ну конечно, – подхватила Герцогиня, которая, по-видимому, готова была согласиться с Аней, что бы та ни сказала. – Тут недалеко производятся горчичные раскопки. И мораль этого: не копайся!»

«Ах, знаю! – воскликнула Аня, не слушая. – Горчица – овощ. Не похожа на овощ, а все-таки овощ».

«Я совершенно такого же мненья, – сказала Герцогиня. – Мораль: будь всегда сама собой. Или проще: не будь такой, какой ты кажешься таким, которым кажется, что такая, какой ты кажешься, когда кажешься не такой, какой была бы, если б была не такой».

«Я бы лучше поняла, если б могла это записать, – вежливо проговорила Аня. – А так я не совсем услежу за смыслом ваших слов».

«Это ничто по сравнению с тем, что я могу сказать», – самодовольно ответила Герцогиня.

«Ах, не трудитесь сказать длиннее!» – воскликнула Аня.

«Тут не может быть речи о труде, – сказала Герцогиня. – Дарю тебе все, что я до сих пор сказала».

«Однако подарок! – подумала Аня. – Хорошо, что на праздниках не дарят такой прелести». Но это сказать громко она не решилась.

«Мы опять задумались?» – сказала Герцогиня, снова ткнув остреньким подбородком.

«Я вправе думать», – резко ответила Аня, которая начинала чувствовать раздраженье.

«Столько же вправе, сколько свиньи вправе лететь, и мор…»

Тут, к великому удивлению Ани, голос Герцогини замолк, оборвавшись на любимом слове, и рука, державшая ее под руку, стала дрожать. Аня подняла голову: перед ними стояла Королева и, скрестив руки, насупилась, как грозовая туча.

«Прекрасная сегодня погодка, Ваше Величество», – заговорила Герцогиня тихим, слабым голосом.

«Предупреждаю! – грянула Королева, топнув ногой. – Или ты, или твоя голова сию минуту должны исчезнуть. Выбирай!»

Герцогиня выбрала первое и мгновенно удалилась.

«Давай продолжать игру», – сказала Королева, обратившись к Ане. И Аня была так перепугана, что безмолвно последовала за ней по направлению к крокетной площадке. Остальные гости, воспользовавшись отсутствием Королевы, отдыхали в тени деревьев. Однако как только она появилась, они поспешили вернуться к игре, причем Королева вскользь заметила, что, будь дальнейшая задержка, она их всех казнит.

В продолжение всей игры Королева не переставая ссорилась то с одним, то с другим и орала: «Отрубить ему голову». Приговоренного уводили солдаты, которые при этом должны были, конечно, переставать быть дугами, так что не прошло и полчаса, как на площадке не оставалось более ни одной дужки и уже все игроки, кроме королевской четы и Ани, были приговорены к смерти.

Тогда, тяжело переводя дух, Королева обратилась к Ане:

«Ты еще не была у Чепупахи?»

«Нет, – ответила Аня. – Я даже не знаю, что это».

«Это то существо, из которого варится поддельный черепаховый суп», – объяснила Королева.

«В первый раз слышу!» – воскликнула Аня.

«Так пойдем, – сказала Королева. – Чепупаха расскажет тебе свою повесть».

Они вместе удалились, и Аня успела услышать, как Король говорил тихим голосом, обращаясь ко всем окружающим: «Вы все прощены».

«Вот это хорошо», – подумала Аня. До этого ее очень угнетало огромное число предстоящих казней.

Вскоре они набрели на Грифа, который спал на солнцепеке.

«Встать, лежебока! – сказала Королева. – Изволь проводить барышню к Чепупахе, и пусть та расскажет ей свою повесть. Я должна вернуться, чтобы присутствовать при нескольких казнях, которые я приказала привести в исполнение немедленно».

И она ушла, оставив Аню одну с Грифом.

С виду животное это казалось пренеприятным, но Аня рассудила, что все равно, с кем быть – с ним или со свирепой Королевой.

Гриф сел и протер глаза. Затем смотрел некоторое время вслед Королеве, пока та не скрылась, и тихо засмеялся.

«Умора!» – сказал Гриф не то про себя, не то обращаясь к Ане.

«Что умора?» – спросила Аня.

«Да вот она, – ответил Гриф, потягиваясь. – Это, знаете ль, все ее воображенье: никого ведь не казнят. Пойдем!»

«Все тут говорят – пойдем! Никогда меня так не туркали, никогда!»

Спустя несколько минут ходьбы они увидели вдали Чепупаху, которая сидела грустная и одинокая на небольшой скале. А приблизившись, Аня расслышала ее глубокие, душу раздирающие вздохи. Ей стало очень жаль ее.

«Какая у нее печаль?» – спросила она у Грифа, и Гриф отвечал почти в тех же словах, что и раньше:

«Это все ее воображенье. У нее, знаете, никакого и горя нет!»

Они подошли к Чепупахе, которая посмотрела на них большими телячьими глазами, полными слез, но не проронила ни слова.

«Вот эта барышня, – сказал Гриф, – желает услышать твою повесть».

«Я все ей расскажу, – ответила Чепупаха глубоким, гулким голосом. – Садитесь вы оба сюда и молчите, пока я не кончу».

Сели они, и наступило довольно долгое молчанье. Аня подумала: «Я не вижу, как она может кончить, если не начнет». Но решила терпеливо ждать.

«Некогда, – заговорила наконец Чепупаха, глубоко вздохнув, – я была настоящая черепаха».

Снова долгое молчанье, прерываемое изредка возгласами Грифа – хкрр, хкрр… – и тяжкими всхлипами Чепупахи.

Аня была близка к тому, чтобы встать и сказать: «Спасибо, сударыня, за ваш занимательный рассказ», но все же ей казалось, что должно же быть что-нибудь дальше, и потому она оставалась сидеть смирно и молча ждала.

«Когда мы были маленькие, – соизволила продолжать Чепупаха, уже спокойнее, хотя все же всхлипывая по временам, – мы ходили в школу на дне моря. У нас был старый, строгий учитель, мы его звали Молодым Спрутом».

«Почему же вы звали его молодым, если он был стар?» – спросила Аня.

«Мы его звали так потому, что он всегда был с прутиком, – сердито ответила Чепупаха. – Какая вы, право, тупая!»

«Да будет вам, стыдно задавать такие глупые вопросы!» – добавил Гриф. И затем они оба молча уставились на бедняжку, которая готова была провалиться сквозь землю. Наконец Гриф сказал Чепупахе:

«Валяй, старая! А то никогда не окончишь».

И Чепупаха опять заговорила:

«Мы ходили в школу на дне моря – верьте не верьте…»

«Я не говорила, что не верю», – перебила Аня.

«Говорили», – сказала Чепупаха.

«Прикуси язык», – добавил Гриф, не дав Ане возможности возразить. Чепупаха продолжала:

«Мы получали самое лучшее образованье – мы ходили в школу ежедневно».

«Я это тоже делала, – сказала Аня. – Нечего вам гордиться этим».

«А какие были у вас предметы?» – спросила Чепупаха с легкой тревогой.

«Да всякие, – ответила Аня, – география, французский…»

«И поведенье?» – осведомилась Чепупаха.

«Конечно нет!» – воскликнула Аня.

«Ну так ваша школа была не такая хорошая, как наша, – сказала Чепупаха с видом огромного облегченья. – У нас, видите ли, на листке с отметками стояло между прочими предметами и “поведенье”».