убедительным способом обретал в собственных глазах право ощущать себя

достойным наследником Чкалова.

Для чего они это делали? Для чего пролетал под мостом сам Чкалов?

Проще всего было бы сказать — воздушное хулиганство, тем более что

элементы этого явления в поведении как самого молодого Чкалова, так и его

менее известных последователей, конечно, были. Но, безусловно, не они одни.

Если подойти к тому же полету под мостом, так сказать, с линейкой в руках, нетрудно установить, что технически он вполне выполним. Расстояние между

опорами моста превышает размах самолета, на кото-

251

ром летал Чкалов, не меньше чем раза в три. В просвет между поверхностью

воды и нижней точкой центрального пролета самолет также проходит с изрядным

запасом.

Конечно, сам Чкалов вряд ли вымерял эти запасы с точностью до метра. Но

не следует и думать, будто пролет под мостом был выполнен им в порядке, так

сказать, мгновенно возникшего экспромта — с одной лишь так называемой

«озорной изюминкой», без какой-либо предварительной прикидки. Прикидка — и

вполне надежная — была: друзья Чкалова, служившие в то время вместе с ним, свидетельствуют, что он многократно присматривался к пролету моста — и с

берега и сверху, свесившись через перила. И пришел к твердому выводу: да, проходит. .

Казалось бы, после этого остается спокойно прицелиться издалека и лететь

себе на высоте двух-трех метров над водой, пока мост не прогромыхает звучным

барабанным эхом над головой летчика и не останется позади. Выполнить такой

бреющий полет над водой вполне по силам любому пилоту средней

квалификации.

Единственное дополнительное обстоятельство, которое несколько осложняет

дело, — это.. наличие самого моста. Осложняет по той же труднообъяснимой

причине, из-за которой пройти по доске, лежащей на земле, значительно проще, чем если бы она находилась на уровне шестого этажа.

Этот-то чисто психологический фактор и хотел опробовать — собственными

руками пощупать — Чкалов. Мост для него был контрольным инструментом, которым он измерял свою способность не ошибиться в том самом случае, в

котором ошибаться нельзя. К таким случаям надо готовиться загодя!

Можно, конечно, спорить о достоинствах и недостатках избранной Чкаловым

и его последователями методики подготовки. Вряд ли она заслуживает

безоговорочного одобрения.

Но приклеить к ней один лишь только ярлык воздушного хулиганства тоже

нельзя. .

А вот еще пример смелого, более того — героического поступка, целесообразность которого с первого взгляда далеко не очевидна.

В ту самую первую военную зиму сорок первого — сорок второго года, которую я уже вспоминал

252

в начале этой главы, летчик-испытатель Виктор Николаевич Юганов был

командиром звена истребительного авиационного полка на Калининском фронте.

Это была уже вторая война, в которой ему довелось участвовать: он пришел в

наш коллектив худеньким двадцатилетним лейтенантом с орденом боевого

Красного Знамени за Халхин-Гол на груди.

Испытательский талант этого незаурядного летчика выявился в полной мере

уже в послевоенные годы. Достаточно сказать, что именно он первым поднял в

воздух такой, без преувеличения, этапный в истории нашей авиации самолет, как

реактивный истребитель со стреловидным крылом МиГ-15.

В день, о котором идет речь, Юганов получил задание во главе своего звена

сопровождать бомбардировщиков.

К моменту, когда группа Пе-2, базировавшихся глубже в тылу, подошла к

передовому истребительному аэродрому, Юганов и оба его ведомых (звено

истребителей в то время состояло еще не из четырех, а из трех самолетов) сидели

в кабинах своих машин и были готовы к запуску моторов для взлета.

Увидев бомбардировщиков над головой, Виктор махнул рукой ведомым —

«запускай!» — открыл воздушный кран, включил зажигание и нажал кнопку

пускового вибратора. Чихая выхлопами сжатого воздуха, мотор лениво перебрал

несколько раз лопастями винта, потом дал вспышку, другую и заработал, выплюнув из патрубков облако дыма от масла, накопившегося за время стоянки в

камерах сгорания.

Взгляд налево — винт у левого ведомого уже крутится.

Взгляд направо — тут дело хуже: правый ведомый безуспешно пытается

запустить мотор. Вторая попытка, третья — снова безрезультатно. По-видимому, дает себя знать более чем тридцатиградусный мороз, успевший за короткое время

настолько охладить мотор, что он требует повторного прогрева специальной

печкой. Скандал! Полный скандал!

А шестерка пикировщиков, распластавшись в круч том вираже, делает уже

третий круг над аэродромом. У них тоже время расписано по минутам. Как бы ни

сложились обстоятельства — с сопровождением или без него, но бомбовый удар

по цели они обязаны нанести не когда-нибудь, а точно в заданный момент.

253 Ждать больше нельзя. И Юганов, кратко бросив своему единственному

готовому к взлету ведомому: «Сокол-девятый! За мной!», выруливает на узкую, расчищенную от снега полосу полевого аэродрома, разворачивается в ее конце и

начинает разбег.

Еще несколько секунд — и истребитель в воздухе. Левая рука летчика

привычным движением надавливает на черный шарик головки рычага шасси и

поднимает его вверх. Легкое, едва слышное сквозь шум мотора шипение, двойной хлопок закрывающихся створок по днищу фюзеляжа, и машина еще

энергичнее рванулась вперед и вверх: шасси убралось.

И в тот же момент боковым зрением Юганов замечает: за левым плечом у

него пусто — ведомого нет. Быстрый поворот головы, и сразу становится виден

ведомый, у которого одна нога шасси убралась, а вторая как ни в чем не бывало

несуразно торчит наружу. Из-за этого-то машина уже отстала на добрых

пятнадцать — двадцать метров от ведущего и продолжает отставать дальше.

— Не убирается правая нога, — докладывает Юганову ведомый.

— Спокойно! Попробуй еще раз: выпусти шасси ж убери снова.

Но ни вторая, ни третья, ни четвертая попытка успеха не приносит. Как

всегда в подобных случаях, исправная нога послушно выпускается и убирается, а

забастовавшая упорно торчит в прежнем положении. В таком виде — с

неубранной ногой — истребитель в воздушном бою будет для своих товарищей

не подкреплением, а только обузой.

Раздумывать больше нет времени. И Юганов, мысленно (а может быть, и не

только мысленно) крепко выругавшись, командует ведомому идти на посадку, а

сам энергичной горкой пристраивается к бомбардировщикам, уже взявшим курс

на линию фронта, к цели.

Это не укладывалось ни в какие нормы тактики воздушных сил, но летчик

Юганов в одиночку полетел сопровождать бомбардировщиков в тыл противника!

Безрассудство? Жест отчаяния?

Так действительно могло показаться с первого взгляда: ну какую там помощь

сопровождаемым сможет оказать одиночный истребитель, когда на него

навалится по меньшей мере шестерка или восьмерка

254

«мессершмиттов» ( в меньшем составе они тогда на летали)?

Потом, на земле, Юганов убедительно ответил на этот вопрос.

Его ответ был прост и логичен: шансов на выигрыш боя с группой

истребителей противника у него практически не было — это он понимал отлично.

Но расстроить боевой порядок врага, отвлечь его от бомбардировщиков, по

крайней мере пока они сбросят бомбы, а возможно, даже сбить одного-двух

истребителей противника он рассчитывал твердо.

— Да и вообще, — добавил Виктор, — есть расчет пожертвовать одним

одномоторным самолетом-истребителем, в котором сидит один человек, ради

прикрытия, хотя бы телом собственной машины, двухмоторного трехместного

бомбардировщика. Даже такая игра стоит свеч. А я надеялся успеть еще кое-что