Литмир - Электронная Библиотека

— Ну и что из этого следует? Во-первых, президент никогда не может выбрать себе заместителя, руководствуясь личным вкусом; кандидатуру навязывают ему партийные боссы. Это раз. А во-вторых, если в Америке иногда и попадаются хорошие президенты, такие, скажем, как Вашингтон, Линкольн или Франклин Рузвельт, то на вице-президентов США никогда не везло. Как правило, это неизвестные, ничем не приметные люди. Ни единой яркой индивидуальности! Ни одного выдающегося ума!

— А не потому ли это, что у них просто нет возможности проявить на этом поприще свои способности, придавленные авторитетом президента?

— Увидите, какие способности проявит Гарри Трумэн, освободившись от опеки Рузвельта. Уверяю вас, что при Рузвельте вы бы не торопились вот так на Рейн, чтобы задержать поток беспомощных людей, которых по непонятной причине везут на запад. Кто мог придумать такую бессмыслицу? Отправлять людей не домой, а как можно дальше от дома. Кому это нужно?

Над рейнским мостом висели толстые колбасы аэростатов воздушной защиты. Низкое облачное небо плотно улеглось на зеленых горах по ту сторону Рейна, будто хотело пресечь дорогу войне, навсегда закрыть путь сюда, к этим берегам. Единственным напоминанием о войне служили здесь эти бессмысленные аэростаты и нескончаемые вереницы военных машин.

Переправившись через мост, машины сразу брали вправо и останавливались неподалеку от двухэтажного кирпичного дома, что некогда служил школой, а теперь должен был стать прибежищем для многих тысяч людей. Зажигательная бомба несколько месяцев тому назад попала в здание школы. Сгорело все, что только способно было гореть. Остались стены. Два этажа изрешеченных стен, кирпичная коробка, внутри которой ощетинилась навстречу людям каменная лестница; она никуда не вела, а просто висела на остатках стальной арматуры, ежесекундно угрожая рухнуть на головы тем, кто искал в этих стенах прибежища.

Машины скучивались на площади перед школой, останавливались на некоторое время, и сразу же оживали их кузова, вернее, то, что находилось в кузовах; люди растекались во все стороны, подобно весенним потокам.

Это были свои, родные лица, родные голоса, знакомые глаза с печатью страдания и огоньком гордости — это были советские люди!

Не спрашивая, Михаил догадывался, кто они и откуда, видел, кто какие дороги прошел, какие муки претерпел. Вот семьи из Псковской и Новгородской областей, вывезенные гитлеровцами на поругание, вывезенные при отступлении, лишь бы только не оставлять на испепеленной земле ни единой души. Это семьи, которые лишь по воле случая спаслись от смерти. Старики и малые дети до сих пор еще не опомнились, до сих пор не сбросили с себя растерянности и страха, который охватил их на этой чужой и враждебной земле.

А вот белорусские партизаны, освобожденные из лагерей уничтожения, из тюрем, где их подстерегала смерть: ведь партизан ждала только смерть, и они это хорошо знали. Лица их, без единой кровинки, были землистого цвета, в глазах застыло удивление: все еще не могли осознать, как удалось им вырваться из когтей смерти.

Бывшие военнопленные, которым посчастливилось бежать из концлагерей, из офицерских шталагов и каторжных команд, прибыли сюда с оружием в руках,— видимо, партизанили на противоположном берегу Рейна, да так бы и партизанили до конца войны, если б не велели ехать сюда, если б союзники не приказали снова превратиться в солдат, хоть и с оружием в руках, хоть и свободных, но все же пленников: приказ заставлял идти только на запад. Правда, его еще можно было как-то обойти и остаться там, где тебя застали американские войска, но ни в коем случае нельзя было повернуть на восток. Только на запад!

И людям, которые всю войну лишены были возможности свободно двигаться, людям, для которых символом, олицетворением свободы служило прежде всего движение, возможность передвигаться, возможность покинуть наконец места своего рабства, приходилось покоряться этому непонятному приказу и тысячами, сотнями тысяч ехать на запад, за Рейн, в смутной надежде на то, что уже оттуда они как-нибудь доберутся домой. Ехали, чтобы только не оставаться в этих ненавистных местах, где они познали рабство.

Михаилу поручено помочь этим людям вернуться домой. Он один станет здесь, возле Бонна, и остановит эти потоки машин, эти людские реки, станет, будто сказочный единоборец, выйдет на состязание со сложной военной машиной, запущенной чьими-то ловкими руками, запущенной не здесь, на берегу Рейна, а в высоких штабах, далеко от фронта, от Германии, возможно далеко от Европы вообще.

Собственно, людские потоки здесь уже и останавливались. Нужно было заботиться о другом — подыскании для них пристанища. Дел еще предстояло непочатый край.

Как только серебристый «мерседес» остановился среди американских «студебеккеров» и как только Михаил вышел из машины, в глаза ему прежде всего бросились не кирпичные развалины бывшей школы и не тесно заставленный машинами клочок размокшей от дождей земли. Первое, что он увидел, были потоки людей, которые буквально выплескивались из машин, но не разливались во все стороны, а устремлялись все к одному месту, ниже школы, к невысоким зеленым деревьям. Там были натянуты две длинные, низкие, провисшие посередине палатки. Люди должны были пройти через эти палатки, точно через какое-то чистилище; кто-то невидимый направлял русло человеческих рек прямо к этим палаткам с обвисшими брезентовыми боками, а уже там, в полутьме, в чревах этих таинственных шалашей, происходил странный процесс расщепления сплошных людских ручейков на отдельные капли...

Подозвав Попова, Михаил подошел к палаткам.

То, что он там увидел, вызвало в нем яростный приступ бешенства.

— Что это такое! — крикнул он.— Попов, вели им тотчас прекратить это паскудство!

Было от чего прийти в бешенство.

У входа в палатку — небольшого четырехугольного отверстия, завешенного куском парусины, стояли двое здоровенных верзил в расстегнутых рубахах, в легких пробочных касках на круглых головах и с неизменной жвачкой во рту. Двигая челюстями, покрикивая что-то неразборчивое, они хватали первого стоящего в колонне и с хохотом вталкивали его в палатку. Чтобы туда попасть, нужно было хорошенько наклониться, чуть ли не на коленях вползать внутрь, а те двое подгоняли, подталкивали, грубо, небрежно, цинично, будто дело имели не с людьми, а со скотом. Хватали без разбора — стариков, детей, женщин, молодых девушек, хватали с той же пренебрежительной миной, брезгливо и презрительно скалили зубы, не переставая жевать, лихо расправляли грудь. Вояки!

А внутри палаток творилось нечто невообразимое! Люди сразу попадали там в руки мускулистых солдат с лоснящимися лицами. Если снаружи казалось, что это вход в некое своеобразное чистилище, то здесь было полное впечатление мифического пекла. Солдаты ошалело скакали по палатке, бесновались, стервенели, они выглядели как молодые, озорные черти. Цепко хватая очередную жертву, они сильными руками расстегивали жалкую одежду, а если расстегивать было нечего, просто разрывали ее и, стараясь не пропустить ни единой складки, ни единого отверстия в одежде, сыпали на человека беловато-желтый вонючий порошок из больших шприцев, напоминающих садовые опрыскиватели или автомобильные насосы. Воздух в палатках был насыщен этим порошком. Удивительно, как сами солдаты могли дышать здесь столько времени, в этом аду. Однако они не только выдерживали, но и ерничали, безобразничали, словно с цепи сорвались; ловили в свои железные лапы полубессознательных, растерянных людей и сыпали, сыпали на них целые облака порошка, норовя насыпать его мужчинам в штаны, а женщинам — под юбки и за пазуху, ревели от восторга, если это им удавалось, топали ногами, не переставая хохотать.

Попадающие в палатку, все без исключения, становились немедленно их жертвами. Никому не было пощады.

Не разбираясь, солдаты накинулись было и на Михаила, но тут вперед бросился Попов, закричал что-то, ткнул одному из «дезинфекторов» прямо в лицо тяжелый парабеллум — и американцы отступили.

107
{"b":"849246","o":1}