Вильгельм стоял у двери, разглядывая всю эту странную компанию, тщась хоть что-нибудь понять. Но так ничего и не понял.
РЕЙНСКАЯ ПЕРЕПРАВА
Узкий мост пролегал через Рейн. Выпуклые понтоны с трудом удерживали на себе тонкий настил, подгибающийся под тяжестью машин, которые возвращались на левый берег Рейна. Узкий мост пролегал через Рейн не между двух немецких городов — Бонном и Бейелем,— для Михаила он от-елял чужбину от родной земли: на противоположном берегу Рейна находилась уже наша армия.
Рейн стал как бы границей меж двух миров. Это он разрезал Европу на две половины, а не Эльба, на которой братались американские и советские воины. Эльба существовала лишь как символ, как некая высокая условность, свидетельство союзнического содружества и вместе с тем обособленности. Рейн служил рубежом. Генерал так и сказал Михаилу в Париже: «Добирайтесь до Рейна, к тылам Первой американской армии, и посмотрите, нельзя ли как-нибудь сдержать поток наших людей на эту сторону реки. Мне стало известно, что американцы якобы всех везут сюда, через Рейн, везут на запад, никого не пуская на восток. Проверьте, так ли это?»
Он еще раз пересек пол-Европы. На сей раз — машиной. В посольстве к нему приставили переводчиком некоего Попова, который был и шофером и владельцем трофейного немецкого «мерседеса», отобранного у какого-то гитлеровского полковника.
Попов был человеком необычайной судьбы. Его родители выехали с Кубани, когда ему едва исполнилось пять лет. Сперва они попытали счастья в Соединенных Штатах, затем отправились в Канаду, Попова смело можно было считать канадцем — он прожил там сорок лет. Если бы он попробовал перечислить свои профессии в какой-нибудь анкете, то в соответствующей графе не хватило бы места: был пастухом, молотобойцем, слесарем, автомобильным техником, шофером, лесорубом, зимовал в Арктике на метеорологической станции, охотился, добывая ценную пушнину, был золотоискателем. Он носил в нагрудном кармашке маленький пакетик из плотной японской бумаги, наполненный крупинками золотого песка. Когда его знакомили с хорошим человеком и Попов убеждался в его порядочности, то доставал пакетик, отсыпал оттуда на свою широкую ладонь несколько крупинок и дарил их новому другу.
— Бери, на счастье! От Попова смело можно брать на счастье. У него чистое сердце.
Когда в Испании началась война, он поехал туда. Служил капитаном в Интернациональной бригаде. В Канаду возвратился с орденами. Занялся хлопотами о получении советского гражданства, повинуясь непреодолимому желанию вернуться на землю отцов. Он хотел жить в стране, где строился коммунизм, за который Попов не пожалел бы решительно ничего, вплоть до своей жизни.
Когда он выехал в Советский Союз, чтобы обосноваться там уже навсегда, разразилась война. Она застала его в Северной Франции. Попов сошел с канадского парохода как раз тогда, когда союзнические войска бежали из Дюнкерка. Попов был штатский, а судьба штатских никого в то время не интересовала.
Попов пытался доказать, что он капитан канадской армии, но кому нужны были капитаны без мундиров, когда никто не знал, куда девать тех, кто состоял на службе.
В результате Попов попал в руки гитлеровцев. Как нежелательного иноземца, его интернировали в одном из нормандских лагерей, где он просидел целых четыре года, пока снова, как в сороковом, увидел мундиры английской армии и среди них — куртки с синими наплечниками, на которых написано было «Канада».
Теперь капитана Попова с радостью приняли в армию, да и он сам уже лучше знал, что ему делать в пехотном батальоне, нежели тогда, в сороковом. Теперь он даже с каким-то воодушевлением надевал черный берет и мешковатую суконную форму: у него были свои счеты с гитлеровцами...
Он добрался до берегов Рейна и только тогда успокоился: хватит! Пора уже вспомнить о давнишней цели своего приезда в Европу. И он отправился в Париж и пришел в советское посольство.
Отныне на синих наплечниках у него красовалось не короткое слово «Канада», а длинная надпись: «Интерпретор», что означало — переводчик, и он наводил страх и растерянность на молоденьких американских лейтенантиков целым калейдоскопом орденских колодок над левым карманом френча.
Попов посоветовал Михаилу ехать в Бонн, к одному из действующих мостов через Рейн, на центральную переправу.
— Теперь у нас три таких моста,— сказал он.— В Кельне, Бонне и в Ремагене. В Кельне и Бонне — понтонные, поставленные американцами, в Ремагене уцелел старый немецкий мост. Янки во всех газетах расписали, будто они захватили тот мост благодаря стремительному удару танков генерала Паттона, но это святая ложь! Просто какой-то гитлеровский генерал решил отдать мост американцам, чтобы те опередили советские войска, рвущиеся в Берлин. Я вижу этих бошей как на ладони. А наше союзническое командование, думаешь, тоже было безгрешным? Святая ложь! Растягивали войну, как резиновую жвачку. Хороших вояк специально держали в тылу.
Разве того же генерала Паттона не сняли с командования еще в Сицилии? Из-за его, видите ли, грубости... Он, понимаешь, какого-то там труса, какого-то сопливого американского солдата ударил по физиономии за то, что тот наложил полные штаны и не желал идти в бой. В Вашингтоне все эти типы с генеральскими погонами на плечах подняли вой: как же, нарушение символов американской свободы и демократии! Позор для американского оружия! И генерала Паттона послали в тыловые службы, продержав его там целых два года! Дать по морде дезертиру — это, видите ли, позор для американской армии, а топтаться два года в Италии и три года раскачиваться для прыжка через эту лужу — Ла-Манш — это, видите ли, не позор! Они ведь знали, что если выпустить на поля битв таких заправских вояк, как Паттон, то войне придет конец за несколько месяцев. А это отнюдь не входило в планы некоторых бизнесменов. На одном только хлебе некоторые заработали миллионы. Ты ж видел, что для американской армии даже хлеб и тот везут из-за океана! Из пекарен Айовы и Миннесоты — ну, не издевательство ли?
А с пивом! Ты слышал эту историю с пивом? Нет? Кто думал о том, чтобы как можно скорее разгромить Гитлера, а кто ломал себе голову над тем, каким манером перевозить через океан пиво для своих ребят. В бочках — невыгодно, бочки тяжелы, занимают много места, перевозка потребует больших затрат. Жестянки не годятся — краска не выдерживает действия пива, жесть ржавеет, пиво теряет вкус, к тому же оно вообще не терпит длительных перевозок, быстро портится. И вот несколько фирм взялись найти способ консервирования пива. И ясное дело, нашли. Какой-то особый лак, которым покрываются стенки жестянки. Какой-то особый способ консервации. И теперь таскают через океан целые транспорты пива в этих жестянках. Американская армия может пить настоящее американское пиво из штата Висконсин, не портя себе желудков всяческой бурдой и не затрачивая американских денег на чужие напитки и яства. Если прибыль — то только лишь для Америки!
Относительно американцев Попов был настроен весьма скептически и скепсиса своего не скрывал даже перед самими американцами. Когда Михаил спросил его, что он может сказать о новом американском президенте Трумэне, недавно занявшем место покойного Рузвельта, Попов только всплеснул руками:
— Вы не видели, как восприняли янки смерть Рузвельта?
— Я тогда подвизался в Италии в партизанском отряде. Узнал впоследствии от самих же американцев. Но первое впечатление от смерти президента уже прошло, и все те, с кем я говорил, говорили о ней, я бы сказал, весьма спокойно.
— Равнодушно! — уточнил Попов.— Они говорили о смерти этого великого человека с таким равнодушием, словно речь шла о смерти столетнего эмигранта, всеми позабытого и никому не нужного!
— Все-таки они сожалели о смерти Рузвельта,— не согласился с Поповым Скиба.— Я сам это слышал от многих. А вот что касается нового президента, то уже здесь, кроме равнодушия, я не встречал ничего. Меня даже как-то поразило такое отношение к Трумэну. Ведь он был вице-президентом при Рузвельте.
