Еще внизу ученый выломал себе длинную суковатую палку и теперь шел, твердо опираясь на мощный посох. Повсюду виднелись следы, оставленные ливнем: завалы, земляные запруды. До храма оставалось совсем недалеко, когда тропа вдруг исчезла. Она попросту нырнула под слой коричневой, перемешанной с почвой воды. Хавкин ткнул палкой в то место, где должна была продолжаться дорожка, - двухметровый посох до половины ушел в мерзкую пузырящуюся жижу. Что за черт? Может быть, они сбились с пути? Да нет, он ясно помнил эти купы деревьев и тропу. Но слева, где глаз ожидал увидеть островерхую крышу храма, среди накренившихся и поваленных деревьев, распласталось коричневое болото. Отряд сбился в кучу. Крестьяне перебрасывались какими-то испуганными короткими репликами.

- Они не советуют идти дальше, - хмуро перевел Датт, - говорят, что оползень начисто снес храм, а болото может оказаться глубоким.

Солнце прорвалось сквозь тучи, и на тусклой, подернутой испарениями воде заблестели неяркие блики. В этом новом освещении изуродованная поляна казалась особенно безрадостной. Куда мог деться старик? Утонул? Поистине это, кажется, первое его подлинное «чудо»: не всякому дано утонуть на вершине холма, на высоте тысяча шестьсот метров над уровнем моря. Оставалось только повернуть назад. Но тут притихшие было парни вновь загомонили. Они стали что-то объяснять пожилому старосте, показывая на то место, где прежде стоял храм, а теперь громоздилось несколько поваленных деревьев.

- Садху… Садху… - разобрал Хавкин.

- Они утверждают, что видят этого проклятого старика, - проворчал Датт. - Что до меня, то, кроме грязи, я не вижу решительно ничего.

Староста между тем быстро размотал накрученную вокруг пояса веревку и стал связывать ею деревенских парней, подобно тому как обвязываются альпинисты на траверсе. По тому, как ловко захлестывал он узлы, как распределял людей по длине каната, чувствовалось: за плечами старого крестьянина немалый жизненный опыт. Перетянутые по поясу парни во главе со старостой подошли к Хавкину.

- Благословите их, мистер Хавкин, они твердо решили погибнуть во славу своего святого, - пошутил Датт.

- Приглашаю на подвиг и вас, сэр! - живо откликнулся бактериолог.

На глазах изумленных крестьян и не менее пораженного доктора Датта он сбросил на руки слуги плащ, верхнюю одежду и попросил дать ему конец веревки. Его обвязали молча. Никто не проронил ни слова. Пять человек, осторожно ступая, вошли в коричневую теплую жижу. Сначала грязь достигала им до колен, потом дошла до пояса. Староста осторожно шагал впереди, ощупывая палкой дно. Хавкин замыкал караван. Чувство отвращения, которое охватило его в первую минуту, когда ноги погрузились в грязь, быстро прошло. Он снова был спокоен и собран, как всегда, когда занимался тем, что считал для себя необходимым. Старика надо выручить. Хавкин поступил бы точно так же, попадись ему тонущий в бочке с водой котенок или застрявший на заборе малыш. Не его вина, что в Индии естественное стремление одного человека помочь другому приобретает совершенно особый смысл, когда спаситель - европеец.

Староста остановился и показал палкой вперед: там, невысоко над водой, вполне явственно можно было различить понуро опущенную голову садху. Белые пряди и костлявые плечи старика купались в грязи. Старик тоже заметил их, но не позвал на помощь, не подал никакого знака. Староста первым нарушил тишину; оглянувшись на Хавкина, он прокричал «святому» что-то ободряющее. Садху не шевельнулся. Казалось, ползущий по болоту отряд спасателей не имел к нему никакого отношения. Не шевельнулся он и тогда, когда староста, поскользнувшись, рухнул в невидимую под водой яму и остальным пришлось с трудом вытягивать его. На их пути все чаще попадались теперь обломки храма. Староста, после того как хлебнул грязи, шел все медленнее, стараясь обойти эти утыканные гвоздями балки и доски. Наконец он совсем остановился, пропустив белого доктора вперед. Они стояли в двух шагах от садху. Хавкина поразила странная поза старика. Тот грудью и руками опирался на что-то твердое, видимо на скрытое под водой бревно. Остальная часть туловища и ноги уходили куда-то вглубь. Садху лежал так, видимо, уже много часов, не в силах вырваться из каких-то крепко схвативших его силков.

- Что с вами?

Слегка приподнявшись на локтях, садху попытался повернуть в сторону ученого грязное, в глине, лицо. Было видно: каждое движение дается ему с огромным трудом.

- Пришли убить меня? - прохрипел он. - Поздно. Я сам скоро…

Докончить фразу не хватило сил. Он плюхнулся в грязь и застыл, опустив голову, как придавленная сапогом ящерица. Да он и был придавлен. Староста, шаривший палкой там, где должны были находиться ноги старика, наткнулся на крупный прямоугольный камень. Крестьянин широко развел руками, чтобы показать, как велик камень, и, наклонившись, снова полез под воду.

Палкой и руками он долго шарил в глубине. Остальные ожидали его распоряжений. Вдруг, обнаружив что-то, очевидно для себя очень страшное, староста дернулея назад и заорал истошным бабьим голосом. Если бы не веревка, связывавшая всех пятерых, этот недавно еще серьезный и рассудительный человек помчался бы, наверно, без оглядки. Вслед за старостой начали вопить и пятиться остальные парни. Хавкин ничего не понимал, кроме того, что крестьяне хотят как можно скорее выбраться из болота. Это выглядело смешно и глупо: здоровые парни, только что смотревшие на него как на руководителя экспедиции, теперь, охваченные паникой, тащили его назад, к краю болота. Надо было во что бы то ни стало освободиться от них. Бактериолог взялся за намокший узел веревки, когда позади раздался знакомый голос:

- Я так и знал, мистер Хавкин, без переводчика вам не обойтись.

Маленький доктор Датт, грудью рассекающий болотную грязь, походил на слабосильный, но решительный речной буксирчик, каких Хавкин немало видел в порту Калькутты. Вдобавок, подобно паровым буксирам на реке Хугли, он. непрерывно подавал громкие сигналы. При первых же его криках крестьяне ослабили свой порыв, и Хавкин смог наконец отвязать себя от общей веревки. Потом между врачом и старостой начались длинные переговоры. Для иностранца, не знающего языка, дебаты напоминали некую странную пантомиму. Оба собеседника то поднимали грязные руки к небу, то тыкали ими в болото. Парни в споре не участвовали. Они только переминались на месте да переводили испуганные взгляды с одного собеседника на другого. Несколько раз староста порывался увести молодых людей с болота, но очередной поток докторского красноречия останавливал его. Снова начинались словесные препирательства, в которых Хавкин разбирал только имена богов и богинь индийского Олимпа: Вишну, Шива, Кали…

«Святой», закрыв глаза, безмолвствовал. О нем, кажется, просто забыли. Но вот в разгаре спора доктор Датт наклонился к садху и стал о чем-то настойчиво допытываться у него. Старик продолжал молчать. Датт повторил вопрос. На лицах крестьян выразилась высшая степень заинтересованности. Прошла минута, другая, и вдруг то ли хрип, то ли стон прозвучал над поверхностью болота, какое-то слово, может быть, просто «да» или «нет». Доктор Датт с торжеством подхватил вырванное признание. Староста, наоборот, смиренно развел после этого руками, признавая свое поражение. С виноватым видом деревенские парни придвинулись ближе к садху и вместе со стариком стали шарить в том месте, где был обнаружен камень. Датт, не отходя ни на шаг, то и дело проваливался по горло, подавал советы и ободрял крестьян.

С помощью все той же веревки старосте удалось обвязать камень, и шесть человек ухватились за грязные мокрые концы.

- Мы приподнимем каменного болвана, а вы тащите старика! - закричал Датт Хавкину. - Будьте осторожнее, болван очень тяжел.

В следующую минуту над болотом, поддаваясь напряжению людских мускулов, приподнялась чудовищно уродливая фигура. Какой-то миг она висела на натянутых канатах, а затем с шумом плюхнулась обратно. Но Хавкин уже успел ухватить легкое худое тело «святого» и дернуть его к себе. Рухнувшая каменная фигура обдала их грязным дождем, но ноги старика уже были на свободе.