- Илья Сергеич, все, про что мы говорили,- это, куда ни кинь, воображение. Ну поскольку мы вообразили, что вы не виноваты. А факты остаются, и для суда их, по моему разумению, будет вполне достаточно, чтобы вас осудить. А какой будет приговор, вы сами знаете, у вас в камере Уголовный кодекс имеется. Так не лучше ли сознаться - ведь у вас наверняка какие-то причины были, ну, не уважительные конечно, а эти... смягчающие, что ли. Суд учтет и может вам жизнь сохранить...

Груздев вскочил, лицо и шея пошли у него красными пятнами, он закричал:

- Нет! Никогда! Признаться в том, чего не совершал, да еще в убийстве? Никогда!

Как же я жить-то дальше буду, убийцей?.. Не-ет... Уж если мне суждена эта Голгофа... я взойду на нее... я взойду... Не-ет, мой друг,- сказал он глухо, но очень твердо, окончательно:- Раз уж я человеком родился, надо человеком и умереть...

По комнате растеклось, всю ее до отказа заполнило тяжелое наше молчание; каждый думал о своем, а внизу по-прежнему с треском, с хрустом врубали "козла", гомонили, смеялись. На окно, шелестя здоровенными крыльями, слетел сизарь, он заглядывал в комнату и смешно крутил крохотной головкой, словно приглашая выйти из прокуренного помещения, подышать свежим воздухом. Груздев долго смотрел на него, а когда голубь, захлопав крыльями, взлетел в небо, проводил его взглядом, и вдруг лицо его, суровое, сухое, с жесткими складками вдоль рта, утратило на моих глазах четкость, черты стали расплываться, губы жалко задрожали - Груздев плакал! Я неуклюже попытался успокоить его, и так мне было невыносимо видеть взрослого плачущего мужчину, что я отвернулся к окну, делая вид, что не замечаю его слез, и он сам, видимо, старался сдержаться изо всех сил, и за моей спиной раздавалось тяжелое сопение и храпящие всхлипы, похожие на рычание.

Успокоившись наконец, он сказал:

- Не вижу я выхода! Весь в уликах,- будто меня кто-то нарочно запутал... Я ведь всю жизнь был практическим человеком, но... Я не могу бороться с неведомой тенью, да еще отсюда, из тюрьмы... Я не могу искать в темной комнате кошку... И мне отсюда не вылезти...- Он судорожно вздохнул, как вскрикнул, по-детски, ладонью, утер мокрое от слез лицо, поднял на меня глаза:- Послушай, Шарапов! Я вижу, ты хороший парень, неиспорченный... Пойми, меня может спасти только пойманный настоящий убийца. Прошу, заклинаю тебя всем святым - ищи его, ищи!

Найди! Ты сможешь, я верю. Пойми, если вы его не найдете, вы сами станете убийцами - вы убьете ни в чем не повинного человека!..

Я нажал кнопку, вызывая дежурного надзирателя, поднялся, и Груздев крикнул мне, уже в дверях, руки назад:

- Даже если меня осудят, ищи его, Шарапов! Не жизнь, хотя бы честь мою спаси!..

С тяжелым сердцем ехал я в радиокомитет - Груздев не то чтобы убедил меня в своей невиновности, но и мою уверенность в противоположном он размыл основательно. Конечно, стоило бы все это обсудить с Жегловым, но он, скорее всего, назовет меня сентиментальной бабой и поднимет на смех, и я был даже рад, когда после допроса Груздева не застал его в кабинете: умчался куда-то в город.

А я решил узнать на радио, когда и какой именно матч транслировался двадцатого октября, во сколько точно кончился, с каким результатом и так далее,- больше полагаться на приблизительные вычисления Жеглова я не хотел.

Совсем молоденькая девчурка - на улице я бы ей больше шестнадцати ни за что не дал - оказалась редактором спортивных передач и дежурила в тот день. Разговор у нас с ней предстоял короткий, по моим расчетам, но, вместо того чтобы ответить путем на мой вопрос, редакторша сама спросила, порывшись в аккуратных папках-скоросшивателях:

- Вас какой матч интересует?

Я удивился - только что я уже сказал ей, что интересуюсь матчем двадцатого октября. На что девица спокойно мне возразила:

Двадцатого транслировались два матча - конец сезона и очень напряженная таблица розыгрыша...

В Москве семьсот детских садов. Ежедневно их посещает 70000 ребят.

Количество садов все время возрастает. В хорошем помещении на Лефортовском валу создан детский сад для 250 детей. Недавно гостеприимно открыл свои двери для ста маленьких хозяев детский сад в Свердловском районе.

"Вечерняя Москва"

...Меня, как говорил старшина Форманюк, будто пыльным мешком по голове из-за угла стукнули; во всяком случае, редакторша спросила с недоумением:

- Случилось что-нибудь очень серьезное?

-Да, золотко,- сказал я торопливо.- Говорите, да поскорее, какие были матчи, где, во сколько и тому подобное...

Редакторша пожала узкими плечиками:

- Пожалуйста. Двадцатого октября, четырнадцать часов. Трансляция со стадиона "Динамо". Ведущий - Вадим Синявский. Двадцать две тысячи зрителей. Кубок СССР.

Играли ленинградский "Зенит" и московский "Спартак". Счет 4:3. Передача окончилась в пятнадцать пятьдесят пять. Там же - календарная встреча ЦДКА-"Динамо", в семнадцать часов...

- Стоп, девушка, хватит!..-заорал я и умчался, наверняка оставив у молодой редакторши не самое лучшее впечатление о московских сыщиках.

Когда я вернулся из Лосинки, переполненный самыми поразительными новостями, какие только можно себе представить, Жеглов уже сидел в кабинете за своим столом и сосредоточенно работал над какими-то записями. Он поднял голову, довольно хмуро взглянул на меня, буркнул:

-Ты где шляешься, Шарапов? Время уже к семи, а тебя все нет...

-Сейчас доложу,- пообещал я, скинул плащ, причесался и занял выжидательную позицию. Глеб дочитал записку, перевернул ее вниз текстом, ухмыльнулся:

- Ну, валяй, орел, докладывай. По лицу вижу, сейчас будешь хвастаться.

- Так точно,- сказал я.- Только не хвастаться, а сообщать о результатах проверки. Хвастаться нескромно как-то...

- Ну-ну, скромник... Слушаю.

Я выждал немного, чтобы как в театре, эффектно, и сказал:

-- Груздев невиновен. Освобождать его надо!

Получилось не так, как в театре, а наоборот, будто бухнул я холостым. Жеглов поморщился, сказал хладнокровно:

-Да ты шутник, оказывается. Ну ладно, шути дальше.

- Я не шучу,- сказал я.- В книжке, которую ты мне дал, написано, что сила доказательств - в их вескости, а не в количестве. И я с этим согласен...