Ну и я уже налился свинцово тяжелой злой кровью:

- Я, между прочим, в это время не на продуктовой базе подъедался, а четыре года по окопам на передовой просидел, да по минным полям, да через проволочные заграждения!.. И стреляли в меня, и ножи совали - не хуже, чем в тебя! И, может, оперативной смекалки я начисто не имею, но хорошо знаю у нас на фронте этому быстро учились,- что такое честь офицера!

Ребята на задних скамейках притихли и прислушивались к нашему напряженному разговору. Жеглов вскочил и, балансируя на ходу в трясущемся и качающемся автобусе, резко наклонился ко мне:

- А чем же это я, по-твоему, честь офицерскую замарал? Ты скажи ребятам - у меня от них секретов нет!

- Ты не имел права совать ему кошелек за пазуху!

- Так ведь не поздно, давай вернемся в семнадцатое, сделаем оба заявление, что кошелька он никакого не резал из сумки, а взял я его с пола и засунул ему за пазуху! Извинимся, вернее, я один извинюсь перед милым парнем Котей Сапрыкиным и отпустим его!

- Да о чем речь - кошелек он украл! Я разве спорю? Но мы не можем унижаться до вранья - пускай оно формальное и, по существу, ничего не меняет!

- Меняет! - заорал Жеглов.- Меняет! Потому что без моего вранья ворюга и рецидивист Кирпич сейчас сидел бы не в камере, а мы дрыхли бы по своим квартирам! Я наврал! Я наврал! Я засунул ему за пазуху кошель! Но я для кого это делаю? Для себя? Для брата? Для свата? Я для всего народа, я для справедливости человеческой работаю! Попускать вору - наполовину соучаствовать ему! И раз Кирпич вор - ему место в тюрьме, а каким способом я его туда загоню, людям безразлично! Им важно только, чтобы вор был в тюрьме, вот что их интересует. И если хочешь, давай остановим "фердинанд", выйдем и спросим у ста прохожих: что им симпатичнее - твоя правда или мое вранье? И тогда ты узнаешь, прав я был или нет...

Глядя в сторону, я сказал:

- А ты как думаешь, суд - он тоже от имени всех этих людей на улице? Или он от себя только работает?

- У нас суд, между прочим, народным называется. И что ты хочешь сказать?

- То, что он хоть от имени всех людей на улице действует, но засунутый за пазуху кошелек не принял бы. И Кирпича отпустил бы...

- И это, по-твоему, правильно?

Я думал долго, потом медленно сказал:

- Наверное, правильно. Я так понимаю, что если закон разок под один случай подмять, потом под другой, потом начать им затыкать дыры каждый раз в следствии, как только нам с тобой понадобится, то это не закон тогда станет, а кистень! Да, кистень...

Все замолчали, и молчание это нарушалось только гулом и тарахтением старого изношенного мотора, пока вдруг Коля Тараскин не сказал со смешком:

- А мне, честное слово, нравится, как Жеглов этого ворюгу уконтрапупил...

Пасюк взглянул на него с усмешкой, погладил громадной ладонью по голове, жалеючи сказал:

- Як дытына свого ума немае, то с псом Панаской размовляе...

И ничего больше не сказал. Шесть-на-девять стал объяснять насчет презумпции невиновности. А Копырин притормозил, щелкнул рычагом:

- Все, спорщики, приехали. Идите, там вас помирят...

Дом стоял в Седьмом проезде Марьиной рощи, немного на отшибе от остальных бараков. Был он мал, стар и перекошен. Свет горел только в одном окне. Жеглов велел Пасюку обойти дом кругом, присмотреться, нет ли черного хода, запасных выходов и нельзя ли выпрыгнуть из окна.

А мы стояли, притаившись в тени облетевшего кустарника. Пасюк, сопя, обошел дом, заглянул осторожно в окна, махнул нам рукой. Жеглов постучал в дверь резко и громко, никто не откликался, потом шелестящий женский голос спросил:

- Это ты, Коля?

- Да, отворяй,- невнятно буркнул Жеглов, и долго еще за дверью раздавался шум разбираемых запоров. Потом дверь распахнулась, и женщина, придерживая в ковшике ладони коптилку, испуганно сказала:

- Ой, кто это?

- Милиция. Мы из МУРа. Вот ордер на обыск...

Мы вошли в дом и словно окунулись в бадью стоялого жаркого воздуха пахло кислой капустой, жаренными на комбижире картофельными оладьями, старым рассохшимся деревом, прогорелым керосином и мышами. Я заглянул за ситцевую занавеску, там спали в одной кровати два мальчика лет пяти-семи, повернулся к оперативникам, шумно двигавшим по комнате стулья, сказал вполголоса:

- Не галдите, ребята спят...

Жеглов усмехнулся, кивнул мне, усаживаясь плотно за стол:

- Давай, командир, распоряжайся!

Я взял лежащий на буфетике паспорт, раскрыл его, прочитал, взглянул в лицо хозяйке:

- Моторина Вера Степановна?

- Я самая...- От волнения она комкала и расправляла фартук, терла его в руках, и от беспорядочности этих движений казалось, будто она непрерывно стирает его в невидимом корыте.

- У вас будет произведен обыск,- сказал я ей нетвердым голосом и добавил: - Деньги, ценности, оружие предлагаю выдать добровольно...

- Какое же мое оружие? - спросила Моторина.- Все ценности мои на лежанке вон сопят. А кроме этого, нет ничего у меня. Карточки продуктовые да денег сорок рублей.

- Тогда сейчас пригласят понятых, и мы приступим к обыску,- предупредил я.

- Ищите! - развела она руками.- Чего найдете - ваше.

- А вы не удивляетесь, что обыск у вас делают, гражданочка дорогая? спросил Жеглов, облокотившись на стол и положив голову на сжатые кулаки.

- Чего ж удивляться! Не от себя небось среди ночи в мою хибару поехали. Раз ищете, значит, вам надо...

- А с чего вы живете? С каких средств, спрашиваю, существуете? Жеглов, прищурясь, смотрел на нее в упор.

- Портниха я, дают мне перешивать вещички,- вздохнула она глубоко.- Там перехвачу, сям перезайму - так и перебиваемся...

- Кто дает перешивать? Соседи? Знакомые? Имена сообщить можешь?

- Разные люди,- замялась Моторина.- Всех разве упомнишь...

- А-а-а! - протянул Жеглов.- Не упомнишь! Тогда я напомню, коли память у тебя ослабла: у воров ты берешь вещички, перешиваешь, а барыги-марвихеры их забирают и, пользуясь нуждой всеобщей, продают на рынках да в скупках. Так вот вы все и живете на людской беде и нужде...

- Ну да,- кивнула согласно Моторина.- Вон я как на чужой беде забогатела, мне самой много - хочешь, с тобой поделюсь...

- А ты меня не жалоби,- мотнул головой Жеглов.- Ишь, устроила - клуб для воровских игр и развлечений...