- Так, между прочим, я его не купил - выиграл. И тоже не собирался держать.

Думал толкнуть, да не пофартило, я его и спустил дурачку Копченому. А он что, загремел уже?

Жеглов пропустил его вопрос мимо ушей, спросил невзначай:

- Фокс у Верки по-прежнему ошивается?

- Не знаю, не думаю. Чего ему там делать! Сдал товар и отвалил!

- Ну уж! Верка разве сейчас берет? - удивился Жеглов. Я взглянул на него и ощутил тонкий холодок под ложечкой: по лихорадочному блеску его глаз, пружинистой стянутости догадался наконец, что Жеглов понятия не имеет ни о какой Верке, ни о каком Фоксе и бредет сейчас впотьмах, на ощупь, тихонько выставляя впереди ладошки своих осторожных вопросов.

- А чего ей не брать! Не от себя же она - для марвихеров старается, за долю малую. Ей ведь двух пацанят кормить чем-то надо...

- Так-то оно так,- облегченно вздохнул Жеглов.- Скупщики краденого подкинут ей на житьишко, она и довольна - процент за хранение ей полагается. Да бог с ней, несчастная она баба!

И я от души удивился, как искренне, горько, сердобольно пожалел Жеглов неведомую ему содержательницу хазы.

- Так ты что, больше Фокса не видел? - спросил Жеглов.

- Откуда? Мы с ним дошли до дома, где он у бабы живет, и я отвалил.

- Скажи-ка, Сапрыкин, ты как думаешь - Фокс в законе или он приблатненный? - спросил Жеглов так, будто после десяти встреч с Фоксом вопрос этот для себя решить не смог и вот теперь надумал посоветоваться с таким опытным человеком, как Кирпич.

- Даже не знаю, как тебе сказать. По замашкам он вроде фраера, но он не фраер, это я точно знаю. Ему человека подколоть - как тебе высморкаться. Нет, он у нас в авторитете,- покачал длинной квадратной головой Сапрыкин.

- А не мог Фокс окраску сменить? - задумчиво предположил Жеглов.

- Да у нас, по-моему, никто и не знает, чем он занимается. Сроду я не упомню такого разговора. Он на хазах почти не бывает - в одиночку, как хороший матерый волчище, работает. Появится иногда, товар сбросит - только его и видели...

Жеглов встал, прошелся по тесной комнатке, потянулся.

- Эх, чего-то утомился я сегодня! - Он снял трубку и набрал номер: Кондрат Филимонович? Жеглов снова беспокоит. Я вызов пока отменяю, мы тут сами с Сапрыкиным разобрались. Нет, он себя прилично ведет. Ну и мы соответствуем.

Привет...

Жеглов брякнул трубку и сказал Кирпичу:

- Жеглов - хозяин своего слова. Все будет, как мы договорились. Лады?

- Лады! - довольно кивнул Кирпич.

- Вот только я сейчас возьму здесь машину, и мы на минутку подскочим, ты мне покажешь дом, где остался Фокс в прошлый раз...

- Погоди, погоди! Мы об этом не договаривались,- задыбился Кирпич, но Жеглов уже натянул плащ и совал ему в руки шапку.

- Давай, давай! Запомни мой совет - никогда не останавливайся на полдороге.

Поехали, поехали, я ведь и сам знаю, куда ехать, но с тобой оно быстрее будет.- И, приговаривая все это, Жеглов теснил его к двери, мягко и неостановимо подталкивал перед собой, и все время ручейком лилась его успокаивающе-усыпляющая речь, парализуя волю Кирпича, который сейчас медленно пытался сообразить, не наговорил ли он чего-нибудь лишнего, но времени на эти размышления Жеглов ему не давал, и, прежде чем вор смог принять какое-то решение, они уже сидели в милицейской "эмке" и призывно-ожидательно рокотал заведенный мотор, и тогда Сапрыкин махнул рукой:

- Поехали на Божедомку. Дом семь...

Они осмотрели быстро маленький двухэтажный дом, вернулись назад, уже в МУР, на Петровку, 38, и там Жеглов так же стремительно выколотил из Кирпича адрес Верки Модистки...

Без четверти девять Жеглов отправил Сапрыкина с конвоем и велел опергруппе загружаться в "фердинанд".

- Поедем в Марьину рощу, к Верке Модистке,- сказал он коротко, и никому в голову даже не пришло возразить, что время позднее, что сегодня суббота, что все устали за неделю, как ломовые лошади, что всем хочется поесть и вытянуться на постели в блаженном бесчувствии часиков на восемь-девять. Или хотя бы на семь.

Все расселись по своим привычным местам на скользких холодных скамейках автобуса, Жеглов с подножки осмотрел группу, как всегда проверяя, все ли в сборе, махнул рукой Копырину, тот щелкнул своим никелированным рычагом-костылем, и "фердинанд" с громом и скрежетом покатился.

Жеглов сел рядом со мной на скамейку, и было непонятно, дремлет он или о чем-то своем раздумывает.

Шесть-на-девять устроился с Пасюком и рассказывал ему, что точно знает:

изобретатели открыли прибор, который выглядит вроде обычного радиоприемника, но в него вмонтирован экран - ма-а-ленький, вроде блюдца, но на этом экране можно увидеть передаваемое из "Урана" кино. Или концерт идет в Колонном зале, а на блюдце все видно. И даже, может быть, слышно.

Пасюк мотал от удовольствия головой, приговаривал:

- От бисова дытына! Ну и брешет! Як не слово - брехня! Ой, Хгрышка!..

И снова повторял с восторгом:

- Ой брехун Хгрышка! Колы чемпионат такой зробят, так будешь ты брехун на всинький свит!

Шесть-на-девять кипятился, доказывая ему, что все рассказанное правда, а он сам, Пасюк то есть, невежественный человек, не способный понять технический прогресс.

Жеглов спросил меня, медленно, как будто между прочим:

- Ты чего молчишь? Устал? Или чем недоволен?

Я поерзал, ответил уклончиво:

- Да как тебе сказать... Сам не знаю...

- А ты спроси себя - и узнаешь!

Я помолчал мгновение, собрался с духом и тяжело, будто языком камни ворочал, сказал:

- Недоволен я... Не к лицу нам... Как ты с Кирпичем...

- Что-о? - безмерно удивился Жеглов.- Что ты сказал?

- Я сказал...- окрепшим голосом произнес я, перешагнув первую, самую невыносимую ступень выдачи неприятной правды в глаза.- Я сказал, что мы, работники МУРа, не можем действовать шельмовскими методами!

Жеглов так удивился, что даже не осерчал. Он озадаченно спросил:

- Ты что, белены объелся? О чем ты говоришь?

- Я говорю про кошелек, который ты засунул Кирпичу за пазуху.

- А-а-а! - протянул Жеглов, и когда он заговорил, то удивился я, потому что в один миг горло Жегтова превратилось в изложницу, изливающую не слова, а искрящуюся от накала сталь: - Ты верно заметил, особенно если учесть твое право говорить от имени всех работников МУРа. Это ведь ты вместе с нами, работниками МУРа, вынимал из петли мать троих детей, которая повесилась оттого, что такой вот Кирпич украл все карточки и деньги. Это ты на обысках находил у них миллионы, когда весь народ надрывался для фронта. Это тебе они в спину стреляли по ночам на улицах! Это через тебя они вогнали нож прямо в сердце Векшину!