Один за другим поднялись по вбитым в твердь скобам и увидели ансамбль строений, с трубами, галереями, башнями, стеклянными переходами и непомерно высокими флюгерами. Это напоминало жилище какого-то нагадившего в обеих столицах эзотерика, почти все они укрывались потом в Крыму. Пелена дождя сглаживала очертания шпилей, контрфорсов, круглых фабричных труб, обезличивая и превращая те в единый проект, небезупречный, но не бросаемый.
Люди ещё могли исчезать таинственно. Эти рассыпанные по маршруту маяки вовсе не случайны, побеждённые ещё до того, как одолён горизонт. Карта — фикция. Люди да, но не все, только не карикатуры, не протагонисты и не изобретатели, как Бог свят, те едва ли склоняемы к тому, чтобы остановиться. У них верительные грамоты, даденные после вынесения заключения об оболбоебизме, вопрос интересов и страсти, ну и атомы ещё, всякие там суперпозиции и суперситуации. Повседневность можно трактовать и исказить настолько… эти способности видеть в нефтяной вышке инопланетный конус, осуществляющий разведку, сделаются прилежны личному, развитому уже тогда, равновесию. Так и бедный провинциальный энциклопедист, мечтатель, никогда не бросающий поиска, исчезнет здесь, очевидно, безвозвратно.
— Имейте в виду, здесь почти всё тест, — с ходу заявил островитянин, как видно, малый деловой и деятельный.
Пройдя немного, полуобернувшись, взмахом головы он пригласил за собой. Они продвинулись на несколько шагов вглубь неожиданно маленького холла, он поставил фонарь на толстотел у стены и обратился более привольно, словно их знакомство продолжалось уже длительное время, словно они уже успели друг другу надоесть, а потом вновь обрести этот личностный интерес.
— Всё тэ-эст.
— Ну да, ну да, понимаю, околомышление, могут случайно увидеть с дирижабля, понаприсылают ксёндзов…
— Вовсе нет.
— А что тогда?
— Судя по всему, вы и сами откуда-то это знаете. Вопрос — откуда?
— Хм, чёрт с вилами возле кастрюли с ручками. Такой герб, даже не знаю, что бы ещё он мог значить.
— Согласен, здесь не так много толкований.
— А где же тогда неугасимые костры, короста, отваливающаяся с котлов, хвосты, привязанные внутри круга, как мергархские амулеты, запасы масла, летающие кувшины, круги, Вергилий, Наполеон Бонапарт, серные весы, Джек-потрошитель, колы из сажи, оргáн из костей, вязанки терновых венцов, Гермес Трисмегист, трон дьявола, быки с раскалёнными херами и распутницы?
— Э-э-э, собственно говоря, всего этого больше нет, и довольно давно. Прошу следовать за мной.
— Просит следовать за ним, — саркастически повторил Готлиб, оглянувшись, словно там стояли его спутники.
Они прощупывали друг друга на краю огромной оранжереи, у основания вздымающейся к стеклянному куполу зелёной стены. Хозяин хитро улыбнулся и прошёл сквозь листву, словно пират в вертикаль водопада, словно греческий классик в портал.
Посередине теплицы помещался пруд с кувшинками, рядом с каждой торчала закреплённая на шесте табличка с добрым абзацем сведений, точно жизнеописания святых. Над центром водной части оканчивался подвесной мост на тросах, вдоль него парили спущенные на проводах от самого купола электрические лампы. Очевидно, вся эта конструкция пребывала в процессе обновления, не все фермы успели докрасить, не все стёкла — заменить. Чёрт подери, но даже так, сам Николай II не погнушался бы отужинать здесь. Всё опутывалось электричеством весьма плотно, из кустов торчали дуги прожекторов, дёрн прорезали дорожки, в которых велись тонкие каналы, сейчас пустые. Отличная возможность, ещё одна тайна, крокодилий проспект. Накренившиеся башенки из пустых цветочных горшков, глиняных и картонных, закрывали ещё сколько-то зелени, дюжину бутонов, один объектив фотографического аппарата. Собранные в импровизированную поленницу пляжные зонты от солнца напоминали снятые с яхт мачты или соты с парусиновой подбойкой. Струи дождя били по куполу и стекали, исчезая в здешней хитрой системе стока, что муж науки, нет раздумья, соорудил по собственному гениальному плану. Очередной муж науки, подумать только.
Предшественник Христиана Христиановича, на чьём фундаменте он теперь и развлекался, после встречи с Готфридом поставил себе такую задачу, но не протянул и дольше тридцати лет. Хотя после Ольговичей время здесь неслось эксцентрически. От Ольгерда осталось только имя, его дочь Ядвига стала женой освенцимского князя Яна. Потом граница с Речь Посполитою и Диким полем так и воспринималась с полуострова — тонкая красная линия, поверх которой пляшут искажённые сужением лица воевод и отдельно их усы до ключиц. Из озера лакали воду табуны крымских татар или ногайцев, из центра их не было необходимости различать. Туда-сюда возили соль в пудовых брикетах, по этим же тропам на запад шли мрачные людишки и не возвращались, целя в Европу, оставаясь в торговом водовороте, сплавляясь иногда по Сейму до Киева, оттуда в Одессу, оттуда опять мимо водохранилища в Солькурск. Больной с детства рассудок, путающий Ваньку и Маньку среди своей колобродной челяди, что играли чертей, ему, при всём масштабе затеи, действительно оказалось довольно и ближнего прицела, кругов-то уже не добавить, инстанций не добавить, смертных грехов не добавить. Преференций себе разве что, ведь это можно считать ухудшением условий в целом, что, в свою очередь, полирует ад правильной ветошью. Пусть стены не из обсидиана, каждый божий то рвёт помпу в канализации, то на раскалённом быке с утра конденсат, то не видно раскаянья. Ещё эта страшная вещь в подвале, может, всему угрожает, а может, длит надежду сынов первого дьяволка, самого, надо сказать, малоактивного, но давшего ход начинанию, как раз и заложившего этот странный поиск, то есть, скорее, выражения боли в эталонах или амперах. В этом-то и заключался недостаток одомашненности данного начинания — всегда боишься потерять хватку. Желание тех, кто отбывал наказание — выйти из огня — есть дискуссионный вопрос, трудно ведь сказать, предусматривается ли лимб, тут-то уже суть не в каше, а как подогнать всю эту структуру под ту же античность; куда девать всех этих миролюбивых умников, о которых столько рассуждается среди монахов и вообще?
— Всё и без ваших стараний устроится, но не без моих, — он посмотрел себе на грудь, что-то стряхнул с галстука. — Раньше-то не особо задумывались, слишком, надо думать, оказывался чванен поход. Да когда такое было, чтобы на пути под трактом не оказалось ни одной вырытой ловушки? Хотя оставаться собой под гнётом обстоятельств тоже тяжело, это и не игрушки, и не фунт изюму, не фунт хохмы. Серьёзность цели и дисциплина, а они разные могут быть, когда побольше человеческого.
— Весьма проникновенно, но я-то здесь при чём?
— Не поняли?! тогда смотрите, — он выудил из зарослей огромный пульт на толстом проводе, нажал на нём единственную кнопку, и все три предмета, имевшие в своих сплавах железо, которыми обладал Г., воспарили и стали тянуть ткань его сюртука и пальто в разные стороны, должно быть, к стальным подпоркам.
— Магнитное поле, — ненатурально изображая зевок. — Согласитесь, производит угнетающее. Мои инклинаторы совершеннее нормановских и каких бы то ни было, потому и направлять я могу, как мне заблагорассудится.
Х.Х. бросил пульт, вещицы опали.
— Прошу. Заметьте, всё для вас, не говорите потом, что я плохой хозяин. Я не плохой, просто мне нужно очень много продемонстрировать в очень сжатые сроки. — Сказав это, он вновь удалился сквозь стену.
Возможно, выход был прост, оставалось только понять ход мыслей алхимика, решавшего задачу пятьсот лет назад, сурового, ироничного, осознающего своё превосходство над современниками, возможно, мудрого, возможно, фаталиста, фанатика какого-нибудь оригинального культа, даже импозантнее двенадцати ясных лиц Асбурга, способный его вдохновить именно что экстравагантностью.
Их оппозиция сейчас являлась всего лишь надеждой на слово, на только зачаток запуска той пропагандистской работы, когда стороны изначально принуждены шагать в ногу, что и следовало сообща или, скорее, коварно изменить. Глубоко дренированная, а также, разумеется, изнасилованная твердь кругом них была отъята от тектонической плиты полуострова. Это словно знак в пользу того вида аллокуции, что более пикировка. Универсальная, где ни возьми: пристань, прикипи, досади, досади в ответ, а в ответ уж кто-нибудь пристанет. Именно в таких условиях они могли приблизиться к чему-то, похожему на порку, способную сильнее всего воздействовать в дилемме принуждения, например, литературой. Литературнее острова только Лондон.
