АФ1: Каспар, я настоятельно не рекомендую тебе пускаться в эту экспедицию.
КХ1: Кто это говорит со мной?
ДВ1: Да ты его знаешь, слоняется по дому и над всем трясётся.
АФ1: Называйте это как вам угодно, ваши кассельские всегда были на обочине немецкой жизни.
ХГ1: Однако как думают поднять это в воздух?
НГ1: И будет ли воздух внутри, а не только вокруг.
МАШ1: Внутри-то будет, а вот что окажется снаружи, вам не скажет и фон Гогенгейм.
ФфГ1: Вокруг будет великая пустота.
МАШ1: У вас всё, чего вы не можете понять, великая пустота и великое делание.
Очередь на лестнице и хунта у её подножия то и дело переговариваются.
АЦ1: Откуда вообще на Марсе книги? Какие они?
В пятьдесят восемь лет ему представился шанс прооперировать нечто, одновременно изысканное и покалеченное настолько… батист человеческого материала, мраморное мясо, каликаланский ковёр, существо, сотканное из фимиамов, манны и лишь десяти процентов мицелия.
Он стоял между крайними домами и Голгофой, мучимый жаром не от солнца, что ныне подпекало эту часть планеты с зенита. Рождество, крещение, сретение, искушение, проповеди о делах фантастических и ярких для него сейчас являлись некими res materiales [300], как минимум, ветрами необычайных окрасов, патологиями дующих параллельно земной поверхности потоков. Они носились и сшибались, а он боялся, что неправильно всё понимает, что делящие червя грачи на снегу, в каком виде они иногда представали, — это его и только его упущение в анализе собственного animi valetudinis [301]. Толстотелы крестов были впаяны в каменные плиты. Всадник с задранной головой смотрел снизу на пятки левого из казнимых. Плач всё не прекращался. Буквы на титло над серединным распятием начали дымиться, и вот там уже не INRI, а МВММ. Пахло уксусом и горячей землёй. Из народа, собравшегося в непосредственной близи, часть были его сектантами. Он выявил их по прихотливым перемещениям вокруг да около и взглядам, которые они бросали друг на друга и на парочку женщин, также не чуждых их разваливавшейся на глазах организации.
До того, как этот дьяволов невротик Лонгин вонзил ему штык под рёбра, он видел перспективу в операции, думал начать с того, что заштопал бы стигматы. Однако теперь, после прободения, после того как даже гвозди и клещи превращены в орудия страстей, он умывает руки, теперь и вправду ему нечего посоветовать ему, кроме как подписаться под издёвками черни: спаси себя самого.
ЛГ1: Как будто речь была не о самом Марсе, а об одном из его спутников.
АЦ1: Если предпочитаете прикидываться стеклорезом — ваше право. Все знают, что у Марса один спутник.
ГфЗ1: К вашему сведенью, не всякий знает, что такое вообще спутник, если подразумевается не человек, идущий рядом с тобой.
АЦ1: Подразумевается небесное тело, идущее рядом с другим небесным телом.
ГфЗ1 (себе под нос): Убей бог, если это не космические бомбы.
Разговор в трубе заглушается, хотя и видно, что тот продолжен. Становится слышна склока на лестнице.
ФБ1 (обращаясь к боку трубы, подразумевается, что там кто-то стоит, однако скрытый): Что за дискр, по какому праву? Я могущественный издатель, и я желаю издать марсианские книги и все книги, которые будут добыты. Я ничего не терплю зря, и в особенности это касается лишений.
ДМ1: Возможно, я ослышался или что-то неверно понял… хоть само по себе это дикость… однако, как мне показалось… что я за оплот деликатности? было чётко сказано, вопрос принятия на борт иных пассажиров согласовывается.
МЦ1: Да, согласовывается, всем так говорят.
ДМ1 (демонстративно заламывая руки и издевательским тоном): Но это же будет вероломство.
МЦ1: Притом наихудшего пошиба, однако же кто взыщет с оных?
Сложно сказать, осталась ли у них надежда после прошлых неудач, либо они уже просто отбывают номер.
РС1: С кого с них, почт?
МЦ1: С устроителей экспедиции.
РС1: Они тоже летят?
МЦ1: Как же у журналистов всё запутано. Теперь моя очередь спрашивать, кто они.
РС1: Бью коротко, чтоб вы не увязли ещё. Устроители.
МЦ1: Ну, если только до определённого этапа, рассматривая в качестве оказии.
РС1: В таком случае, отчего бы не с них. Мне известны многие способы.
фЭ1: Предложил бы взыскать с птицы её клюв, это обойдётся дешевле.
ДМ1: С цеппелина ферменных шпангоутов.
Все ждут пояснения, однако он молчит.
ФБ1: Возможно, вы сумели понять больше…
ДМ1 (перебивая): Возможно.
РС1: Я понял только, что у них высокие покровители.
МЦ1 (усмехаясь): Не вывод, а мешок золота.
ФБ1: И не говорите потом, что Брокгауз бледен и женоподобен.
ДМ1: Всем уже осточертели эти книксены, напрасное интригование и неизвестность.
МЦ1: Из ваших слов я заключаю, что неизвестность не напрасная.
ДМ1: Вы можете делать какие вам угодно ложные заключения.
ФБ1: …и издавать собрание, сколько пожелаем.
ДМ1: Более тем, что эти-то все летят.
ФБ1: Нет, ну Гоголь-то, положим, в своём праве, Гоголь пусть летит. Но на что там, скажите на милость, этот пфальцграф Биркенфельдский?
фЭ1: Пфальцграф втёрся, это несомненно.
ФФ (из заднего ряда): Эти звуки, прекрасно, а капелла, но в такт,
Пока в доках на верфи тушили пожар,
Через улицу двое подписали контракт
И последний из них изобрёл новый жанр.
КХ1: А вот это уже любопытно, герр Фейербах, запишите, а вы продолжайте, прошу вас.
МАШ1: Да зачем? Это же для нас как Библия.
КХ1: Это ещё интересней, так значит, не как Библия это только для меня? Герр Фейербах!
КХ1: Вы будете продолжать или нет? Да какой вы филид после этого! Нет, нам точно нужно было брать с собой гойдела Аморгина, а то из этого придётся всё тянуть по строчке.
МАШ1: Его нет в списках.
ДВ1: Давайте уж то, что касается списков, оставим на моё усмотрение.
Не все понимают, какие могут быть предпосылки к этому, но она-то, плод отмены Нантского эдикта, вдова и информатор, сама оных джаггернаут и доказательная база…
Идёт дождь, она смотрит в окно, как капли бьют в капустные листы, пальцы наощупь и очень быстро заплетают косу младшей дочери. Грустно, видимо, она самую малость не дотянула до перелома в своей духовной жизни, для чего имела всё. Сад сразу за стеклом растекался, делался податлив любой силе, как оживлённый портал начинает пропускать объекты, так и он оставит нанесённые на поверхность следы, даже такие невесомые, как у её Бригитты. Кочаны созревали пентаграммой, как и были посажены, каждое семя с расчётом опущено в равностороннюю лунку, по линейке и рисунку из книги, здесь она не символизировала движение планет; и удобрять, и окучивать плоды можно только снаружи, пестовать звёздчатую форму, не нарушая её границ. Так всё вырастает в четыре раза быстрее. По три урожая за сезон без всяких хрустальных дворцов и систем свинцовых переплётов, только успевай сечь корневища. Всё чаще мерещились карлики с лицами знакомых, это её не вовсе не заботило. Объясняла себе спецификой умственной деятельности, которую она продолжала уже довольно долго, но, когда явился человек из будущего, далёкий от любых фигур из тех, что она знала, речь уже не шла о мутации либо катаклизме её личности.
Павел прохаживался по подземелью, мрачному, как он и предвкушал. В разгаре был салон скульптур, что скрадывали мрак из ниш, где-то в Ковентри. Здесь предъявлялись определённые требования к искусству, а уж как его демонстрировать — и подавно. Формирование их шло частью на пресыщенности, частью на изврате, частью на широком кругозоре. Рабство — наиболее приближённое разночтение, тем более в текущих условиях отказа от него везде. Ну, раз уж выставка должна оставлять память, а это у богатых и развращённых только через эмпирический путь, то отчего бы и не забить подземный ход от замка к гроту с подводной лодкой личного пользования, экипаж которой после каждого похода вырезался, невольниками в масле, угнетёнными тем больше, ведь это они те самые прохожие в сюртуках и шляпах с поверхности, попавшие в трудные ситуации, задолжавшие кредиторам или с голодными детьми на попечении. Размороженный проект живых манекенов, в ярком свете люстр со множеством свечей из сала, масла и шерстяного жира с шерстомоен и суконных фабрик, отсутствие претензий в случае игры с гениталиями, согласие на татуировки на любом месте, чью натуральность, возможно, захотят проверить рашпилем. Безмолвие, отрешённость от человеческого начала, так просто не будет, выставка стремится к совершенству. Вживление серебряных нитей в суставы, зашитый рот, отрезанные веки, гейзер самозабвения и счастья в глазах, помалу мертвеющих. Куратор мог по одному взгляду на любого посетителя определить, какими чувствами он сейчас придавлен.
