***
Мужчина подходит ко мне. Ему по виду чуть больше сорока. У него большие внимательные глаза, тонкий нос, густая борода, закрывающая большую часть лица, и чёрная вязаная шапка. Руки в карманах. Не могу по глазам разгадать его намерение и поэтому начинаю напрягаться. Сам на всякий случай руки из карманов вынимаю. И вдруг он задаёт совершенно неожиданный вопрос:
– Слушайте, как вы это делаете!? – в его голосе боль, в глазах неподдельный интерес.
– Что именно? – интересуюсь я, не без облегчения констатируя, что драться он сегодня, похоже, не собирается.
– Я всю жизнь хочу научиться так свистеть. Как вы это делаете? – он смотрит на меня с надеждой, как будто встретил своего гуру. И наконец сформулировал свой главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. Марс садится рядом и тоже на меня смотрит. Похожим образом.
– Нууу, – меня хлебом не корми, дай кого-нибудь чему-нибудь научить. Я быстро вхожу в образ сэнсэя. – Берём два пальца, складываем вот так колечком, кладём так вот на язык и дуем.
– Сверху на язык или снизу? – спрашивает он, морща лоб.
«Как можно положить «на язык» снизу?!» – удивляюсь я, но отвечаю спокойно и медленно:
– Сверху, и кончик языка чуть загибаем вниз.
– Алексей, – протягивает он руку.
– Павел.
Пожимаем друг другу руки и следующие пять минут тренируемся. Двор наполняется странными звуками шипения, переходящего в слабый свист, как если бы хулиганы протыкали поочерёдно все колёса у припаркованных машин. Что-то получается, но пока ещё явно далеко от идеала. Редкие прохожие оборачиваются на двух мужиков за сорок, которые, засунув по два пальца себе в рот, с серьёзным видом делают странные дыхательные практики, периодически высовывая язык, как будто собираясь станцевать хаку. Марс смотрит на нас с терпеливым недоумением и тоже время от времени высовывает язык.
Алексей немного расстроен своими успехами, но не сдаётся, как все крепкие бородатые мужчины.
– Мне в своё время понадобились недели две практики, чтобы найти правильное положение, – успокаиваю я его, – нюансы анатомии у всех разные.
– Буду тренироваться, – обещает он и впервые улыбается.
Мы снова жмём руки и расходимся в разные стороны. Марс семенит рядом.
По дороге домой я ещё долго размышляю о том, что подобная история, кажется, может случиться только с мужчинами. Какая-то это очень мужская тема – вступить почти ночью в контакт с незнакомцем, чтобы из чистой позиции ученика освоить некий не слишком функциональный, но прикольный навык. Мне нравится мысль, что это, вероятно, и есть двигатель эволюции, прогресса, ключевую роль в котором я мысленно, естественно, отдаю мужчинам.
В этот момент мой Марс увязывается за какой-то незнакомой чёрной собакой и вслед за ней поднимает лапу на припаркованный у автобусной остановки самокат. «А может, и не прогресса», – приходит мне.
Линза
У меня есть друг. Иногда я слушаю то, что он говорит, и поражаюсь, какой же он другой. Он вообще всё иначе себе думает, чем я. У него другая картина мира, во многом не совпадающие с моими ценности, и иногда он бывает, по моему мнению, редкостным занудой. И при этом он друг настоящий. Я доверяю ему безгранично. Я точно знаю, что он всегда на моей стороне. Я чувствую, что он по-настоящему радуется и горюет по моим поводам вместе со мной.
Один мой знакомый, владелец большой ИТ компании, как-то сказал, мол, есть три уровня доверия между мужчинами. На первом уровне доверия, минимальном, ты готов с человеком пойти в разведку. На следующем уровне, более сложном, ты готов оставить с ним свою жену, уходя в дальнее плавание. И на третьем уровне, самом продвинутом, ты спокойно готов пойти с ним в сложный проект, по итогам которого вам нужно будет справедливо поделить между собой миллиард. Я верю, что с этим другом мы не поссоримся, даже деля миллиард или выбирая, кто первый вылезает из тонущей подводной лодки (не дай Бог, конечно). Это очень ценные для меня отношения.
Часто вспоминаю один из эпизодов, из которых это доверие выросло.
Была зима. Нам было лет по 15. Мы потешно боролись в сугробе в лесу в получасе быстрой ходьбы от моего дома. Андрей жил чуть дальше. Да, 30 лет назад в получасе ходьбы от наших домов в Купчино был лес. Я занимался рукопашным боем, он качался (чем ещё заниматься в Купчино?), нам было что опробовать друг на друге.
В запале я и не заметил, как у меня выпала одна контактная линза. Это была не просто досада. В начале 90-х нельзя было купить контактные линзы в любой аптеке или в автомате в метро. Нужно было записаться к врачу в спецклинику в центре города и потратить кучу времени на визит. И стоило это по тем временам прилично для моей семьи – так сразу не поедешь, копить нужно.
Я сильно расстроился. Потеря линзы имела последствия. Во-первых, для тренировок. Зрение минус 4,5 ограничивало мои возможности вести спарринг с динамической дистанцией. За полгода до этого, наверное, решив, что я Ван Дамм и могу биться хоть с закрытыми глазами, я поучаствовал во внутренних соревнованиях нашего бойцовского клуба без очков и линз и пропустил такой удар ногой в грудь, что отлетел на пару-тройку метров, упал на спину и не смог продолжать бой. Как выяснилось много позже, я тогда сломал копчик. Понадобилось несколько месяцев, чтобы после этого всё восстановить: и копчик, и репутацию. Во-вторых, я терпеть не мог свои очки с толстыми тяжёлыми стёклами и чувствовал себя в них полным ботаном.
По дороге домой я скрипел зубами, испытывая хорошо известное неокрепшим умам чувство острого сожаления «Эх, зачем я только…», виноватил всех и каждого и мечтал о том, чтобы проснуться в реальности, в которой всё иначе.
Мы расстались у моего дома, я хмуро пожал Андрею руку. Примерно через час я уже должен был выдвигаться к репетитору, напялив свои стрёмные очки, словно налобную повязку с надписью «я балбес».
Однако через минут 50 в моей квартире раздался звонок. Я уже был в коридоре и собирался выходить. Открыв дверь, я выпучил глаза от удивления. На пороге стоял Андрей. От него шёл пар. Он был совершенно мокрый от пота и тяжело дышал. В одной руке у него был огромный банный таз и полиэтиленовый мешок, как потом выяснилось, с большущим термосом. Другой рукой он протягивал мне спичечный коробок: «Держи свою линзу». Он улыбался счастливый. Я не поверил своим ушам, схватил коробок и открыл его. Линза и правда была там. Комок благодарности из груди подкатился к горлу и на секунду перехватил мне дыхание.
Оказалось, что этот ненормальный помчался домой, вскипятил чайник воды, наполнил термос и, захватив с собой таз, побежал к месту нашего побоища. Там он разбил на сектора развороченную полянку и последовательно, сектор за сектором, просеивал и топил снег, пока чудом не отыскал в нём линзу. После чего он побил все рекорды по бегу уже к моему дому.
– Да ты вообще сумасшедший! – говорю я, совершенно обалдевший от осознания, что у меня есть такой друг. Факт того, что я снова обладаю полным комплектом желанных линз, как-то сам собой отошёл на второй план. – У тебя же не было никаких шансов!
– Ты настолько расстроился, что я просто не мог это так оставить, – пожимая плечами, ответил он.
Прошло очень много лет, а я продолжаю периодически вспоминать эту историю и искать ответ на очень простой вопрос: а как бы я поступил на его месте? Честно – я не знаю. Но, благодаря этому опыту, я до печёнок прочувствовал, как это, когда друг не доверяет теории вероятности, а просто делает всё, чтобы выручить тебя из беды. Что-то принципиально важное есть в этой внутренней невозможности «так оставить», пока существует хоть какой-то шанс. И тогда мизерные шансы, словно под увеличительной линзой, вдруг оказываются достаточно большими, чтобы всё получилось.