За честь свою он поднял пистолет,

Себя на смерть тем самым обрекая,

И умер, никого не упрекая,

Во цвете сил, во славе зрелых лет.

Подумайте! Ну, разве не арап?!

Сподобленный стать светочем России,

Ее пророком и ее мессией,

За честь жены скончаться был он рад.

А вышло так, что спас свою он честь,

И честь жены, и честь своей Отчизны,

Но горький ропот давней укоризны

Не отвести, как траурную весть.

И до сих пор в метельных февралях

Нам слышится напутствие поэта…

Он был певцом любви, восторга, света,

И потому погиб, а не зачах.

Он и за гробом ищет продолженья

В родимом слове, в перелисте книг.

Что смерть Поэта? – это только миг.

Его явленье – вечности служенье.

Через годы, через горе,

через смерти и утраты,

через сопки, буреломы,

дерзновенностью высок,

на Амур пришел с ватагой —

он в удачу верил свято,

свято он в Россию верил,

в путь России на восток.

Атаман Василий круто

здесь вершил людские судьбы.

Там, где сила, – там и правда.

Богатеть, да чтоб с умом.

И костер на устье Зеи

разожгли устало люди,

чтобы здесь, где лягут кости,

встал потом станичный дом.

Генерал-губернатор, ответь:

тяжело ли тебе бронзоветь

на амурском крутом берегу,

видеть вольную воду, шугу,

крепь торосов, весной ледоход?

Помнить, как в приснопамятный год,

указуя державным перстом,

ты сказал на века: «Здесь наш дом!

А великий китайский сосед

будет другом на тысячи лет».

Здесь скрепил своей подписью ты

договора в Айгуне листы.

Ты молчишь…

Ты сурово глядишь

на Амур, на прибрежный камыш.

Над тобою, как будто века,

из России плывут облака.

Ты открыл Амура устье,

бриг «Байкал» направив ходко

капитанскою рукою

на Великий Океан.

И вставали пред тобою,

как волшебные находки,

берега, где наши люди

поселятся на века,

лягут пашни,

встанут храмы,

укрепятся города,

будет мирною граница

по Амуру вдоль Китая…

И сегодня над рекою

веет ветер, как тогда,

из России, из Отчизны,

твое имя повторяя.

Кто лес валил, кто строил дом

вдоль берега амурского,

а ты воздвигнул храм трудом

во славу духа русского.

И, призывая возлюбить

народы азиатские,

ты им сумел пример явить

подвижничества братского.

Народам – мир,

всем странам – свет,

а душам – утешение.

Воистину ты, отче, свят

во славу Воскрешения,

во славу подвига людей,

Амур где с Зеей плещутся,

во славу всех грядущий дней,

во славу Благовещенья.

Перстом на лбу поставлен знак:

Он видит мир совсем не так.

Тот перст упрям, тот знак кровав.

А шепот губ, как шелест трав.

Оставь, уйди, забудь, отринь…

Коль нет надежды – нет святынь.

Твой век неведом, бренный срок

Навскидку возвестит курок.

Ну а пока ты волен сам

Врага отправить к небесам.

Не узнан ты, но знаменит,

Как скалы рвущий динамит.

Забыт Отец и предан Сын.

Реальна смерть, а жизнь лишь сон.

Низвергнут Царь, вознесся Хам.

Уют семьи – мещанский хлам.

Никто ни с кем не обручен,

Но всяк погибнуть обречен —

Не завтра, нет, но сей же час.

Смешон Христос: кого-то спас…

Лубянка дремлет, но давно

Во двор распахнуто окно.

На камни – тело, в небо – дух.

Горел огонь – и вот потух.

Остались копоть, прах и вонь,

Умчал в Геенну Бледный Конь.

И долго глас звучал с вершин:

«Приемли то, что совершил».

Амурских мест исконный старожил,

Я тоже рад преображенью края,

Не потому, что здесь тайга глухая,

Которую медведь лишь сторожил,

А потому, что въявь сбылась мечта

И рельсы от Байкала к океану,

Как две руки доверчивые, тянут

Суровые восточные места.

Но только жаль, что в шуме громких дел,

В заботе о процентах и победах,

Мы забываем о природных бедах,

О том, что наступленью есть предел.

Заезжие порой и прихвастнут:

Мол, на Гилюе как-то довелось им

Полюбоваться исполином-лосем,

Когда сторóжко пил он воду тут.

Иной не в меру прыткий репортер

Поверит этой байке немудреной,

Раздует в опус красочный, ядреный,

Из пальца высосет:

«Горел костер.

Угрюмо кедры сдвинулись вокруг.

Тайга шумела, ветками махая.

Нас тесно обступила ночь глухая.

Мы пели под гитару…

Только вдруг

В чащобе что-то вихрем пронеслось,

Круша кустарник и сучки ломая!

И вот, представьте, к нам, бока вздымая,

Шатаясь, загнанный выходит лось,

А вслед ему несется волчий вой —

Без ужина осталась нынче стая…»

Хоть писанина эта и пустая,

А все ж, нет-нет и промелькнет порой

То на страницах книжек и газет,

По радио иль в телепередаче.

И гонорар за вымысел заплачен,

Хоть в нем правдоподобья даже нет.

Но бог с ним, с гонораром!

Не рублем

Я вред подобной байки измеряю.

Беда в другом: ведь люди доверяют

Тому, что так богато мы живем.

«Тайги неисчислимы закрома!

В ней зверь не пуган и трава не мята…»

Все это было, было! Но когда-то,

Да многое погибло задарма.

И вот ведь что: досужий браконьер

С его ружьем, капканами, сетями

Бледнеет пред заезжими гостями,

Что промышляют на иной манер.

Когда высокий долгожданный гость,

Желая экзотической охоты,

Взнуздает вертолеты, вездеходы,

Во мне вскипает, словно наледь, злость!

Да не к нему, а к свите пробивной, —

Всяк спину льстиво гнет перед вельможей,

Ну только что не выскочит из кожи

С душонкою ничтожной, продувной.

Вот эти лося видят, коль хотят,

Они в погоне пострашней, чем волки:

Возьмут на мушку новенькой двустволки —

И наповал жаканом поразят!

Пыхтя, бегут к увязшему в снегу,

Гурьбой ножами хищными свежуют,

Коньяк на шкуру – царственно пируют

В укромном зимовье на берегу.

Здесь каждый, несомненно, властелин…

Пока в печурке угли дотлевают,

Они свои вопросы «порешают»,

Улягутся все мирно, как один,

И захрапят на разные лады.

Вельможный храп, качающий вершины!

А утром сядут в теплые машины,

Испив с одышкой ключевой воды, —

И по домам. А памятный трофей,

Упаковав, как следует, в солому,

Вручат нижайше гостю дорогому,

Чтоб там, в столице, помнил он друзей.

…………………………

Лосиные тяжелые рога,

Как много вас навешено в прихожих,

Где гости и хозяин в модных кожах?

Об этом знает только лишь тайга…