«Ну и что мне теперь делать?» – беспомощно озирался вокруг Уни. Не найдя ответа, он стал аккуратно выдирать волоски из бровей. «Вернуться к Онелии и сказать, что провалил задание? Пустяковое задание! Мда. А зачем вообще все это надо? Какая польза для будущего поединка? Что я, драться лучше стану?»

Уни вспомнил про предстоящую схватку и похолодел. «А может, сбежать, а? А что, вот уйду в горы и стану отшельником. Худым, оборванным, с длинной седой бородой и горящими, безумными глазами. Или нет, глазами, полными глубинной мудрости и спокойствия… Ладно, хорош выдумывать, делать-то что?»

– Я и не рассчитывала, что вы справитесь с заданием с первого раза, – произнесла Онелия Лерис, вежливо выслушав его сбивчивые объяснения. – Позвольте осведомиться: вы вернули старые фишки в алтари?

– Что?! – не смог сдержать возмущения Уни. – Да я вообще не помню, что куда клал… То есть, простите, а это имеет значение?

– Значение имеет все, что вы делаете… или не делаете. Вы знаете, какие именно фишки вы забрали из алтарей?

– Да! – с облегчением вздохнул Уни. – Я ведь должен передать их вам? Насколько понимаю, так вы сможете проконтролировать меня. Вероятно, на каждой из них есть особые отметки…

– Я не могу контролировать вас, а тем более заставить делать то, что вы не хотите.

– То есть как? Получается, если я правильно понял… Я могу вообще не искать эти алтари, а сразу идти в храм?

– Да.

– И вы никак не сможете мне помешать?

– Никак.

Они замолчали.

– Понимаете, Уни, – тихо произнесла Онелия, – биться придется вам. И если вы доверяете мне, вы сами сделаете все, что необходимо.

– Нет. Ну я просто думал, что… Не понимаю, как это можно – совсем без контроля!

– Любой внешний контроль – только у вас в голове. Это иллюзия для тех, кто не принимает себя как уже сделанный выбор судьбы и пытается найти лучшее, нежели то, что уже случилось с его рождением.

– Но ведь человека могут поставить в условия, когда у него не будет выбора? Или когда выбор очевиден из-за явной выгоды одного варианта и невыгоды другого? Например, угроза для жизни…

– Вы считаете, что решение о смерти принимает тот, кому угрожают? Или все-таки тот, кто угрожает?

– Ну, если мне приставят нож к горлу и скажут: «Кошелек или жизнь!» – то ведь я выбираю, отдать деньги или умереть?

– Это ложный выбор. Приставив нож к горлу, вас уже лишили права выбирать.

Уни пожал плечами:

– Я не знаю, все это очень запутанно. Хотя… – Тут он вспомнил свой разговор с Оркодием Кейрисом в крепости касты воинов, где Уни сам использовал похожую логику.

– Путаница возникает там, где много лишних мыслей.

– Они сами приходят, я их не приглашал.

– Скоро все изменится. Отдыхайте, чтобы завтра утром снова отправиться в путь.

– Спасибо! Так вам нужны эти фишки?

– Отдадите мне их потом, в самом конце.

Только упав в кровать, Уни понял, как сильно он устал за день. Точнее, не успел понять, ибо заснул мгновенно и глубоко, словно из его головы вынули все сновидения. Он еще не знал, что уже очень скоро даже такой обычный и естественный для любого человека отдых покажется ему высшей, недостижимой роскошью.

Следующим утром Уни отправился на задание с четким планом, который должен был устранить любую путаницу и изрядно сэкономить время. У него было два отдельных мешка – для своих фишек и для тех, которые планировалось забирать из алтарей. Кроме того, молодой герандиец придумал собственную систему опознавательных знаков, чтобы помечать те места, которые он уже посетил, и не носиться по всей горе вдоль и поперек, тратя силы и драгоценное время.

Впрочем, несмотря на солидную подготовку, Уни очень быстро выяснил, что чем детальнее план, тем больше он создает собственную реальность, отличную от нашей бренной и не столь совершенной. Ведь, планируя, человек может использовать лишь свои весьма ограниченные знания о затеянном деле, в то время как новые, неожиданные обстоятельства зачастую способны все порушить. Вот и сейчас, более-менее решив проблему с фишками, переводчик вдруг понял, что ничего не может поделать с иным и до обидного могущественным врагом – немощью собственного тела.

Уни открыл для себя огромное число новых мышц, которые все двадцать четыре года его жизни умело прятались, но теперь вдруг разом напомнили о себе резкой, тянущей болью. Сильнее всего ныла спина, особенно поясница, потом бедра в районе тазобедренного сустава, колени и даже – непонятно почему – плечи. К концу дня юноша доконал первую пару плетеных сандалий, ноги в которых покрылись мозолями. Хромая и проклиная все на свете, Уни снова вернулся к Онелии несолоно хлебавши.

Тогда он еще пытался следить за тем, как выглядит в ее глазах, стараясь показать, что не так уж сильно устал, а вернулся лишь потому, что встретил на пути некие совсем уж чудовищные и независящие от него препятствия. Однако уже на третий день и эта жалкая бравада полностью испарилась, ибо в жестоко терзаемом острыми углами бытия сознании Уни просто не осталось места для посторонних мыслей. Все тело жутко болело уже с утра, словно ночью имперского дипломата свирепо избивали тяжелой палкой из аринцильского красного дерева. В глубине покрытых пылью и грязью сандалий лопнули мозоли, запачкав обувь гноем и кровью, так что каждый шаг теперь был пыткой. Сначала Уни пытался ходить в неких вычурных позах, чтобы не наступать на больные места, опуская стопу на ребро или опираясь на пятку. Очень быстро он понял, что это пустая трата времени, а смириться со своим отчаянным положением гораздо проще, чем трусливо прятаться от неизбежности.

Воистину, не так страшна боль сильная, как боль постоянная. Озверев от пребывания в статусе заплечных дел мастера для самого себя, Уни побежал вверх по склону, извергая грязные ругательства на всех шести известных ему языках. Мозг молодого переводчика, словно раскаленный докрасна кусок металла, жег голову изнутри тысячью огненных игл. Переводчику дико хотелось упасть на колени, разбить камнем череп, выхватить оттуда мерзкое серое желе и с размаху швырнуть его со склона, а еще лучше – в пропасть. Но эти мечты были столь же неосуществимы, как и уже полузабытое стремление найти храм. И дело тут было не в малодушии юного дипломата – просто сейчас он бы не смог поднять даже самый легкий камень.

Взятая с собой пища сперва не лезла в горло, а потом – что было гораздо хуже – нагло не спешила покидать измученное тело. В отчаянии, чуть ли не катаясь по земле от ярости и боли, Уни жрал траву, чтобы вызвать понос, и весьма в этом преуспел. В обитель он возвращался уже не разбирая дороги, посеяв где-то посох, а вместе с ним – последние остатки стыда и всяких приличий.

– Чего?! – грубо сверкнул он глазами на поймавшую его уже почти в кровати Онелию. – Мыться не пойду, и так издох почти, Темень тебя возьми!

– Как пожелаете, – вежливо поклонилась Онелия. – Я же хотела пригласить вас на словесную медитацию.

– А-а-а? – только и изверг из себя Уни, не зная, как реагировать на это неожиданное предложение. – Ты, Мрак… и-и-и… Вы сами попробуйте как-нибудь по этим горам побегать, а потом посмотрите, на что еще сил хватит!

– Гора и храм – это ваше испытание, – невозмутимо ответила Онелия. – Однако я с радостью разделю с вами словесную медитацию, а заодно и введу вас в курс дела.

Дело, как выяснилось, оказалось совсем несложным. Нужно было, сидя перед пламенем свечи, читать вслух мантру: «Эйлу сийре рефуйе окъйе», что в вольном переводе означало: «Я сижу перед пламенем свечи», и при каждом колебании пламени звенеть зажатым в руке бронзовым колокольчиком. Уни сначала чуть не разобрало от смеха – так нелепо смотрелось, как это делает Онелия Лерис. Она выглядела такой ухоженной, чистенькой и аккуратной по сравнению с грязным, пропахшим собственными испражнениями переводчиком… Ему вдруг показалось, что он вполне мог бы прямо сейчас овладеть ею. Да! Непонятно откуда сразу появились силы. Уни расплылся в развязной улыбке, и именно в этот миг целительница неожиданно сфокусировала на нем взгляд.