— Какие деньги у студента? Перебивался кое-как. Воплощал тягу к путешествиям в чистом виде.

«Перебивался, значит? — подумал я.— В лучшем отеле города?»

— А почему скрывался?

— Героин хотел толкнуть. У меня несколько пакетиков припасено было. На черный день. А тут подвернулся случай. Ну, «петухи» - полицейские, то есть — нас и застукали. Пришлось уносить ноги. Я бежал от телебашни до самого ландтага, не останавливаясь ни на секунду. Чуть не умер.

Да, умереть можно, прикинул я, телебашня в Штутгарте весьма далеко от центра.

— От какой телебашни? — невинно спросил я.

— Будто их там десять! — огрызнулся Аллан.— От единственной в мире Штутгартской телебашни..

Я так и не понял — ни тогда, ни теперь,— зачем Аллану понадобилась эта чудовищная ложь. То ли, раз соврав, он не мог остановиться — такое бывает с людьми (но только не с агентами). То ли с ним не проработали как следует легенду. То ли он настолько вошел в образ «студента-путешественника», что и сам верил всему, о чем говорил. Для меня же очень быстро стало ясно, что в Штутгарте Аллан никогда не был и изучал этот город только по открыткам. Любой человек, побывавший в столице земли Баден-Вюртемберг, должен знать, что там две телебашни — одна собственно телевизионная, а вторая обслуживает дальнюю связь почтового ведомства. Она так и называется — «Фернмельдетурм дер Пост».

— А почему прибежал к ландтагу? — спросил я.

— Так просто. Случайно получилось. Остановился, язык на плече, пот льет градом. А ведь лето, жара, да еще безветрие, флаг на шпиле ландтага висит тряпкой. Я отдышался и понесся к отелю.

Еще один прокол. Здание ландтага в Академическом саду — плоское, как стол. Стекло, металл. Там никакого шпиля, насколько я помню, нет.

— Что же, так Штутгарт и не удалось посмотреть?

— Почему же? Пока не ввязался в историю с наркотиками, я по нему походил немало. В сущности, кроме Альтштадта, там смотреть нечего. Но сам Старый город очень красив. Великолепная Приютская церковь на рыночной площади, старинная ратуша...

Аллан словно вздумал издеваться надо мной. Что ни фраза — то чушь. Ратуша в Штутгарте никакая не старинная, а новая, современной архитектуры, с часовой башней, представляющей собой сильно вытянутый параллелепипед. А Штифтскирхе стоит не на Рыночной площади, а на Шиллерплац, по правую руку от бронзового Шиллера. На Рыночную площадь выходит как раз ратуша...

Есть города — их очень много,— которые вовсе не оставляют в душе ни малейшего следа. А иные западают в память в мельчайших деталях. К таким принадлежит и Штутгарт — по крайней мере, для меня. Я там пробыл всего неделю в 1982 году, а помню так, словно вернулся оттуда вчера. Жил, конечно же, не в «Графе Цеппелине», а в скромной гостинице «Пост» в окраинном местечке Плининген. Местечко одновременно тихое и шумное. Тихое - с точки зрения психологической: фахверковые бюргерские дома, башенки со шпилями в германских предместьях всегда вызывают у меня ощущение молчаливой замкнутости. А шумно было в самом прямом смысле: по другую сторону автострады А 8 — рукой подать — располагался Штутгартский аэропорт. Если проехать по А 8 километров двенадцать — четырнадцать, можно было добраться до развилки Штутгарт — Вайхинген. Туда мне, для собственного спокойствия, лучше было не соваться: в Вайхипгене располагается штаб-квартира всех видов вооруженных сил США в Европе.

Перейдя через речку Кёрш, можно было от Плинингена пройти к внушительному Гогенгеймскому дворцу, где располагается Немецкий сельскохозяйственный музей. Впрочем, сельское хозяйство имело минимальное отношение к моим занятиям. Каждый день я вставал в пять утра и ехал через весь город на головной завод автомобильного концерна «Даймлер-Бенц», где незадолго до того произошла крупная авария. Во время пожара, причина которого так и осталась неизвестной, взорвалось несколько цистерн с краской. Семь человек сгорели на месте, но самое страшное заключалось в том, что взрыв выбросил облако сильно ядовитого газа, которое накрыло два цеха. Одна из цистерн была с новым типом красителя — конечно же, проверенным на токсичность и испытанным в лабораторных условиях,— однако никто не предполагал, что смесь продуктов горения разных красок может прореагировать и произвести на свет смертоносное соединение, отличающееся стойкостью и длительностью действия. Пятьдесят рабочих и служащих получили тяжелые отравления, врачи боролись за их жизни, а ситуация на заводе и в его окрестностях несколько дней продолжала оставаться критической. Разумеется, производство было остановлено, жителей ближайших кварталов пришлось эвакуировать. В довершение всех несчастий в Музее «Даймлер Бенц» в те дни проходила встреча директоров европейских автомобильных компаний, и несколько высокопоставленных лиц тоже оказались в больнице. Разумеется, тут же была создана международная комиссия, куда вошел и я.

В момент аварии я находился в Берлине. Получив известие о взрыве на заводе «Даймлер-Бенц», я тут же вылетел в Штутгарт. Помех мне никто не чинил: по счастью, в среде токсикологов я уже тогда пользовался хорошей репутацией...

Воспоминания нахлынули на меня. Я словно еще раз прошелся по широкой, зеленой, похожей на бульвар, торговой Кёнигштрассе, где под светильниками, выполненными в виде «летающих тарелок», всегда людская суета. В голове моей была полнейшая мешанина. Перед глазами вставал Штутгарт, который я видел и хорошо помнил, а в ушах звучал голос Аллана, продолжавшего безбожно врать о городе, в котором он никогда в жизни не был — «бронзовый Меркурий на колонне, а под ним — пластмассовый флюгер» (на самом деле, гигантский модернистский «Кальдер-пластик», установленный на Дворцовой площади, стоит довольно далеко от Меркурия), «здание Коммерческого банка на углу напротив вокзала» (опять фальшь: банк смотрит на Кальдер-пластик, а вокзал — в нескольких кварталах от Дворцовой площади, в конце Кёнигштрассе). И в каком-то уголке сознания я беспрестанно прокручивал — параллельно ко всему — два коротких вопроса: «Кто такой Аллан? Кем он подослан? Кто такой Аллан? От кого он?»

— Ты совсем не слушаешь! — упрекнул меня Аллан, сложив губы в гримасу детской обиды.

— Слушаю, слушаю. Ты рассказывал про Кёнигштрассе...

Вот что бы мне откусить себе язык всего на два слова раньше! Но все — вылетело. Я проговорился. Сколько их, непростительных ошибок, я сделал за последнее время? Аллан ни разу не упомянул Королевскую улицу. Впервые назвал ее я, обнаружив знакомство со Штутгартом. Если Аллан не дурак, он поймет, что в этом городе я побывал. В отличие от него.

Аллан дураком не был. Он внимательно посмотрел на меня, и я увидел в его взгляде смену выражений, которую, наверное, не забуду до конца дней. Как будто гигантская страшная тень поднялась из морской пучины: завиральная безмятежность (конечно же, вызванная стрессом, разрядкой после жуткого напряжения последних дней, когда мы несколько раз чудом уходили от смерти) сменилась обреченностью человека, приговоренного к казни, которому — его ли убьют, он ли растерзает палача — все одно пропадать.

Аллан начал медленно подниматься. Я мгновенно окинул комнату — уже новым взглядом, оценивая ее как поле боя. Окно. Далеко. Письменный стол. Мешает. Кресла. Громоздкие. Стул. Неудобно стоит — замаха не получится. Пепельница. Легкая. Настольная лампа. ТЯЖЕЛАЯ

Это в кино драки длятся очень долго — там свои законы, своя логика, свое — экранное — время. Мужчины в кино, как правило, необыкновенно выносливые: их бьют в самые уязвимые точки, а они встают как ни в чем не бывало и наносят противникам столь же сокрушительные удары. И все это длится часами.

Впрочем, в жизни драка тоже может продолжаться бесконечно. Но бой — настоящий бой, насмерть — идет секунды. Особенно если встречаются два (или больше) профессионально подготовленных человека. Причем профессионализм заключается не столько во владении боевым искусством, физической подготовке или безукоризненном знании анатомии человека, сколько в применении на практике одного простого правила: все средства хороши.