Ох и жилистый мужик! Кстати, это ведь тоже не юношеская характеристика. Мальчики с такими жилами мне что-то не встречались. Другое дело, что конституцию Аллана я впервые оценил лишь во время драки. Но зато когда он орал на нас с Лесли возле самолета — я уж точно должен был сделать определенные выводы. Лицо кирпичное, вены на висках взбухли, жилы на шее — словно два каната, меж которых, как поршень, ходит кадык. Впрочем, артист из Аллана был отменный. Он играл тогда взбешенного юнца, и роль ему удалась: мне и в голову не пришло заподозрить, что под личиной недоросля, угнавшего самолет, скрывается опытный и коварный враг.

А самый главный прокол —- нашивка. Ну почему, почему я был так уверен с самого начала, будто это «инь» и «ян»? Аргумент «каждый-знает-что-это-так» не имеет никаких оправданий. Я-то ведь не каждый. За столько лет не усвоить, что две жирные запятые, соединенные в круг, это не только символ древнекитайской натурфилософии, но и эмблема 29-й легкой пехотной дивизии национальной гвардии США,— нет, таких лопухов надо убивать... Кстати, Аллан это и пытался сделать. В духе той самой древнекитайской философии. Если, конечно, «инь-ян» трактовать как «быть или не быть».

Аллан носил нашивку на правом рукаве куртки. Когда мы с грехом пополам приземлились на набережной Стэффорд-Крика, когда нас выкрали и отвезли в Хард-Баргин, когда нас допрашивали в странном кубическом здания, я разумеется, и не вспоминал о нашивке. Но во время плавания на «содьяке» мы познакомились поближе - если, конечно, необходимость совершать совместные действия в подобной ситуации можно назвать «знакомством», - и тогда, в открытом море, качаясь в надувной лодчонке над непостижимой бездной Языка Океана, я спросил Аллана о происхождении и назначении круглой эмблемы на его рукаве.

Он ответил в традициях восточной дипломатии — уклончиво, многословно и с оттенком высокомерия: если собеседник распознает цитату - хорошо, если нет - же хуже.

— Когда в Поднебесной узнали, что красота — это красота, появилось и уродство. Когда узнали, что добро - это добро, появилось и зло. Вот почему бытие и небытие друг друза порождают, трудное и легкое друг друга создают, короткое и длинное друг другом измеряются, высокое и низкое друг к другу тянутся, звуки и голоса друг с другом гармонируют, предыдущее и последующее друг за другом следуют. Вот почему мудрец действует недеянием и учит молчанием...

Я не стал изображать из себя всезнайку и спросил прямо:

— Откуда это, мудрец?

— Книга «Даодэцзин»,— кратко ответил Аллан.

Самое удивительное, что мне этого хватило. Я успокоился и окончательно поверил в «востокоманию» Аллана. Как будто офицеру 29-й легкой пехотной дивизии уставом запрещено увлекаться даосизмом и цитировать по памяти отдельные фрагменты из «Книги о Пути и Добродетели», приписываемой великому Лао-цзы.

Я посмотрел на часы. До наступления темноты еще часа три. Как-нибудь дотяну, а там нужно будет решать, что делать с трупом.

Я еще и еще раз перебираю в памяти наши беседы с Алланом. Неужели у меня не возникало подозрений? Нет, честно признаюсь, не возникало. Он вел себя очень чисто — вплоть до разговора о Штутгарте. А вот на Штутгарте подорвался, словно на мине-ловушке. До сих пор не могу понять, как это у них произошло. Во всем остальном — безупречная подготовка, багамский москит носа не подточит, и вдруг на тебе. Нагромождение нелепостей. Неужели они не знают, что я был в Штутгарте? Неужели в досье, собранном на меня, такие изъяны? Некрасиво, братцы. Непрофессионально. Нескладно...

Я сразу и не вспомнил, с чего это вдруг наш разговор перескочил на Штутгарт. Мы с Алланом вошли в гостиницу «Уильямс», зарегистрировались под чужими именами, получили ключи. Номер был средней руки. Впрочем, красиво жить мы и не собирались. Наших соединенных капиталов едва хватало, чтобы, затаившись, прожить в Николс-Тауне несколько дней, а затем добраться морем до ближайшего безопасного пункта. Я мечтал попасть в кубинский порт Кайбарьен - до него по прямой, если двигаться почти строго на юг, менее полутораста миль. Аллан, как я теперь понимаю, мог помышлять только о Майями, - это немногим больше ста миль на запад.

В общем, если бы мы не схватились в гостинице, на катере, который мы собирались арендовать, в любом случае возникли бы определенные трения.

Итак, мы вошли в номер, заперли дверь, плюхнулись в кресла и только теперь смогли перевести дух. Наши глаза встретились, и мы расхохотались.

— Настоящий детектив! — восхитился Аллан.

— Голдстингер! — подхватил я, намекая одновременно на старый фильм про Джеймса Бонда и на ракету, которая чуть было не отправила нас на тот свет.

Аллан сначала не понял каламбура — или сделал вид, что не понял,— а потом закивал головой и согнулся в новом приступе хохота.

— Октощусси! — просипел он, давясь смехом, и выкинул в мою сторону правую руку со сжатым кулаком и оттопыренным вверх большим пальцем. Это, видимо, означало — отмочил так отмочил!

Теперь была моя очередь закатывать глаза и панибратски хлопать Аллана по плечу, одобряя ответный каламбур — не очень, правда, изящный: один из фильмов бессмертной «бондианы» назывался «Октопусси», а замена согласной в слоге с ударным «у» должна была, очевидно служить намеком на мою фамилию — Щукин.

— Слушай, кто же все-таки эти деятели, а? — спросил он, отсмеявшись.— Сначала — ракета, потом — наш арест. Столько крови пролито... И Дадли уже нет... Сдается мне, главная фигура во всей этой истории — ты. То есть сначала ты гонялся за мной, а потом роли поменялись, и кто-то стал преследовать тебя. Так вот, что ты можешь сказать об этих «кто-то»?

Я молчал, соображая, надо ли мне рассказывать студенту университета Таллахасси Аллану Бетелу подробности деятельности Комитета вооружений?

Нет, конечно, история возникновения КОМРАЗа всем известна, основные его задачи также понятны большинству прогрессивных людей и разделяются практически всем человечеством: Комитет разоружений проводит в различных точках земного шара аукционы, на которых военная техника переходит из рук производителей в руки неправительственных мирных международных организаций, после чего разряженное и демонтированное оружие поступает на нужды мировой экономики, науки, культуры... Есть, конечно, и такие виды вооружений, которые не поддаются перелицеванию, к ним не применишь девиз«перекуем мечи на орала»,— тогда их просто уничтожают:в мировой практике разоружения уже много случаев,когда одни ракеты шли под пресс, другие — взрывались (разумеется, без начинки), когда отравляющие вещества сжигались, а радиоактивные материалы, упакованные в контейнеры, запрятывались глубоко-глубоко под землей. Впрочем, все это — о деятельности Комитета разоружений. Я же, поглядывая на Аллана, размышлял о другой организации — нелегальной, неуловимой, таинственной, о международной милитаристской организации, поставившей целью сорвать разоруженческие процессы, исказить идею аукционов, перехватить как можно больше военной техники и сконцентрировать ее в каких-то Богом забытых местах, чтобы в нужный час она смогла заработать по прямому назначению. Знал ли Аллан об этих потайных пружинах мировой политики? Не выйду ли я за рамки отведенных мне полномочий, рассказав Бетелу о некоторых операциях, проводимых Комитетом вооружений?

— Вот, помню, в Штутгарте я тоже попался — туши свет! — вдруг сказал Аллан, не сумев удержать разговор в прежнем русле.— Три дня не выходил из «Графа Цеппелина». И зарегистрировался — как сейчас — под чужой фамилией: помогло водительское удостоверение моего дружка.

Я внутренне встрепенулся.

— Штутгарт? — небрежно переспросил.— Это интересно. А что ты делал в Штутгарте?

— Дурака валял,— безмятежно ответил Аллан.— Захотелось по старушке Европе поболтаться. Вот и проехал автостопом от Ольборга в Дании до Неаполя. Красота!

— Что — деньги девать некуда было? — поинтересовался я, еще не подозревая «липы», а лишь недоумевая: «Граф Цеппелин» — лучший и самый дорогой отель Штутгарта, первый в категории А. В мою бытность там - это шестнадцать лет назад — за номер в «Цеппелине» надо было выложить от 130 до 200 марок.