Еще в ушах пробуждающегося Арусса звучало: «Призри, услышь меня Господи, Боже мой! Просвети очи мои, да не усну я сном смертным», а сквозь тяжелые веки уже текло солнечное земное сияние. Ушные раковины наполнялись шумом, так памятным какой-то пока не определившемся в сознании гармонией.

«Все возвращается. Скоро я все увижу и пойму».

И тут сверкнула радостная искорка: «Домой еду!»

И дернулся, и вышел на поверхность того, что глухо и отдаленно шумело, и задышал.

«Дома!»

Сюда он возвращался всегда морем. Выходил нагишом где-нибудь на диком пляже. Шел именно туда, где ждала его одежда. Одевался — и в город. В карманах всегда находились деньги. Он не торопился, гулял, рассматривал заметно изменившийся облик города. Вспоминал.

На следующий день они встретились. Катались на морском трамвайчике. Поднимались в горы по канатной дороге. Рассматривали город и море в подзорную трубу. Обедали в ресторане на скалах. А когда вернулись в город, Арусс почувствовал, как накатила стерегшая его все это время тоска.

— А кто у тебя отец? — все-таки вырвался этот вопрос. Стоило только зазеваться — он и вылетел, словно птичка из клетки.

— У меня знаменитый отец,— ответил Мак. И было в его голосе нечто неведомое Аруссу, но такое необходимое. Что оно такое? Всего несколько слов. Короткая фраза, а столько в ней этого самого... что Аруссу захотелось схватить мальчонку, вцепиться в его щуплое тельце, полное будущего, дышать ароматом родным. И говорить ему. И внушать ему что-то. Пусть поймет, пусть запомнит, что этот Длинно-белый, надежный человек, и есть его отец.

— Чем же он знаменит? — только и спросил Арусс.

— Он был скульптором. Только рано умер. На выставке, устроенной после его смерти, были показаны все его деревяшки, его хвалили и почти все раскупили. За большие деньги. Осталась самая малость, у Коляни. Коляня сказал, что отдаст мне, когда я стану совершеннолетний.

— А ты был на той выставке?

— Нет, я тогда совсем малой был. Это мне Коляня недавно пересказал, да и мамка кое-что сообщила. У Коляни осталась одна, как все говорят, шедевральная статуэтка. Когда вырасту, заберу ее. А пока она стоит в мастерской.

— Что же это за статуэтка?

— Женщина из красного дерева. Очень красивая. Из дерева, а как живая.,. Я даже боюсь в той комнате, где она, один оставаться, такая она...

— Что ж! — пробормотал Арусс.—Я рад за тебя! Как же фамилия твоего отца, ну и твоя, конечно?

— У нас разные фамилии. Мама не успела с первым мужем развестись. Жила с этим нелегально. А когда он умер, тогда ей было все равно, какая фамилия у меня будет. Неправильно она сделала. Надо было записать меня на фамилию моего отца. Когда стану совершеннолетним, возьму себе его фамилию. Так я решил. Правильно?

— Правильно, малыш! — Арусса качнуло.

Заметив это, мальчишка сказал:

— Пойдем в тенек. Посидим в парке. Жара сегодня несусветная. Да и день такой.

— Какой такой день?

— Магнитные бури. У мамки всегда накануне реакция. Ее тоже качает.

— А у тебя?

— Меня не берет. Мне эти бури нипочем. Я весь в отца. А мамка никогда через перевал не ездила, в море не выходила даже в штиль. А самолета и в глаза не видала, качки не переносит.

Придя в парк, Арусс и Максим уселись под старым раскидистым ливанским кедром. Глядели на море и горы. Дышали духом древней хвои. И младшему из них казалось, что они уже однажды вдвоем под этим самым деревом сидели. А старшему вспоминалось их первое свидание под этим деревом, возле этой клумбы, когда впервые плоть породившая соприкоснулась с плотью рожденной, чтоб запомнить этот контакт навеки.

Арусс обнял ребенка. Мальчишка приник к нему лицом, слушал сердце и, казалось, узнавал его по гулкому стуку.

— Ты скоро уедешь?

— Завтра-послезавтра.

— А я это почувствовал сегодня.

— Ты не хочешь, чтобы я уезжал?

— Не хочу.

— А чего бы ты хотел?

— Чтобы мы жили вместе: ты и я... и мамка. Ты не думай! Она у меня красивая. Знаешь, как на нее мужики оглядываются! И добрая она... и умная.

— Спасибо тебе! — прошептал Арусс.— Я знаю... То есть я так и подумал, что она у тебя такая.

— А почему ты так о ней подумал?

— Потому что твой отец не полюбил бы никогда некрасивую, злую и глупую.

— Ты тоже умный, раз так рассудил. И с виду ничего... Но для мужика быть красивым необязательно.

— Это с чего ты так решил?

— Это Коляня так считает. А я с ним согласен.

— А почему ты с ним согласен?

— Во-первых, он друг моего отца. Во-вторых, отец его любил... Он сказал, а мамка подтвердила.

— Ну поженились бы они с твоей мамкой.

— Что ты! Коляне нельзя. У него своя семья. Но не только поэтому нельзя. Он вообще считает, что художнику жениться вредно. Семья ему мешает свободно творить. Да и другое есть, что помешало бы им пожениться.

— Интересно, что это — другое?

— Коляня мал ростом, бесхарактерный. А мамке моей нужен авторитетный мужик. Чтоб глянул, сверкнул глазами — и все. Это она сама мне так объяснила. Понимаешь?

— Не совсем.

— А я понимаю мамку. Очень хорошо понимаю.

Арусс слушал этот голос. Дышал рыжей макушкой своего малыша. Дышал до спазмов в горле и сердце. Душа его пела и плакала. И он боялся, что смятение его души как-нибудь почувствует мальчишка. На счастье, душа ребенка пребывала пока еще в стесненном состоянии, подобно туго свернутой спирали. И доступны ей были те лишь сигналы извне, которые она ждала и хотела услышать.

— Слушай, я тебе еще хочу кое-что сказать напоследок.

— Говори, слушаю тебя.

— Я хотел тебя заложить Морфию. Он ведь мне дядя, мамкин брат, и ко мне хорошо относится. Матери помогает. Если его арестуют, то все пропало.

— Что все?

— Все его богатство накроется. А он обещал, когда постареет, все свои деньги мне отдать.

— И ты возьмешь?

— А ты бы не взял?

— У Морфия не взял бы...

— Так ты приехал, чтобы арестовать его?

— Я никогда никого не арестовываю. Тюрьмой, наказанием ничего не исправить в человеке.

— Значит, ты не тронешь Морфия?

— Нет.— Арусс наклонился и, глядя в глаза Мака, спросил: — Ну и почему ты не заложил меня Морфию?

— Он бы тебя убил. А я против убийств.

— Я тоже против убийств,— повеселел Арусс. И поднялся, и вздохнул,— Ну что, прощай и не поминай лихом. Помни меня, малыш, и не обижай мать.

— Постараюсь,— ответил Мак и шмыгнул носом.

— Будь счастлив, перебежчик!

— Почему ты назвал меня перебежчиком?

— Да так, вспомнилось кое-что. Однажды одной женщине приснился, а у другой родился один и тот же ребенок. Он как бы перебежал от одной к другой. То был мой сын. Ты мне напомнил его. Понимаешь?

Арусса разбудил телефонный звонок. Звонила жена Коляни. «Несусветная женщина», как прозвал ее сам Коляня, разбудила ни свет, ни заря! И чего ради? Ну, не ночевал муж дома. Что ж он не имеет права переночевать где захотелось? Он художник. Ему свободы хочется. А тут контроль... Арусс тогда едва сдержался, чтобы не нагрубить. Посоветовал отправиться «несусветной женщине» в мастерскую, полагая, что Коляня заночевал именно там. Всегда так делает, когда малость переборщит в питии. Только положил трубку, собственная жена на хвост упала. Сон ей, видите ли, приснился. Ну и что за сон? А сон поразительный. Идет «якобы она в полном тумане. И видит, стоят две женщины: сочувственно на нее глядят. Она подходит к ним и говорит: помогите мне, у меня такое горе, я сына потеряла... Женщины переглянулись, ни слова не сказали. Старшая осенила ее троеперстием. Младшая руку простерла — путь указала, куда ей идти...

Она могла бы родить Максимку. Но потеряла такую возможность. Ибо дети рождаются в любви. В ненависти ничего не рождается, кроме горя. Она потеряла, а Сандра нашла.

Арусс вернулся в мастерскую, где всю ночь точил из моржового клыка кольцо...