— Сам не знаю. Представь себе, полгода ношу, а до сих пор не разобрал.

— Так это не твоя работа?

— Мне подарила его одна...

— Можешь не продолжать. Небось молоденькая дурочка. Они теперь шустрые. И все норовят на старого повеситься. Гипнотизируете вы их, что ли?

— Значит, я старый? Ну спасибо!

— Да нет! Это они так называют вас — охотников на маленьких. Себя они называют маленькими, а вас... стариками. С вас можно что-то поиметь. Я имею в виду сармак, гонорар.

— Наверное, ты права насчет малышек с Набережной. Но мне подарила это кольцо вот она.— Он посмотрел на фигуру из красного дерева.

— Эта! — Сандра поднялась, пошла неодетая к полуметровому изваянию, замершему посреди мастерской, прикоснулась к смуглому телу скульптуры.

Он глядел на них. Обе нагие — в свете, бьющем из широкого окна, они рассматривали друг друга, словно подруги, доброжелательно и восторженно.

— Ничего баба. Ты с ней был?

— У тебя всегда одно на уме.

— Можешь не продолжать. Я тебя знаю достаточно, чтобы самой разобраться... Стала бы просто так дарить она тебе что-то. Тем более кольцо. Из такого дорогого дерева. Кольцо — подарок со смыслом...

— Хочешь я тебе расскажу, как все было.

— Расскажи...

Тут в коляске завозился маленький. Сандра наклонилась к нему. И так вот неловко, стоя, дала своему чаду грудь. Ребенок сосал, чмокая. А мать, не имея возможности обернуться, время от времени протяжно говорила: — Да отвернись ты от нас. Не смотри.

И он отвернулся. И вспомнил, почти увидел тот переполненный сентябрьский троллейбус... И когда Сандра освободилась, а малыш успокоенно засопел, принялся рассказывать.

Она замечательно сложена, и, наверное, поэтому я сразу же обратил внимание — колготки на ней драные.

Но оглянулся я на голос. И некоторое время не мог понять, почему никто не замечает эти ее неприличные, даже хулиганские реплики. Подумал: кажется, у нее не все дома. И успокоился. В троллейбусе никто не реагировал на ее реплики, видимо, из-за духоты. Я стал украдкой разглядывать ее. Точеная шея. Свежий золотистый загар. Лицо — чистое, молодое, не траченное страстями. Сильный, но изящный изгиб талии. «А этот уставился. И что за люди — ни стыда, ни совести»,— услышал я и сразу же понял — в мой адрес. Мне стало жарко. Я поднял глаза от ног в рваных колготках и встретился с ее магнетическим взглядом.

— Баб любишь? — спрашивала она меня на весь троллейбус.

Я отвернулся и попытался переместиться от нее подальше. Но эти иссиня-зеленые глаза меня не отпускали.

— Куда же ты, красавчик? Ах, мы испугались огласки? Похвально, похвально! Хоть так, хоть этим еще можно тебя прищучить. Но лучше было бы, если б все-таки из стыда, чтобы от уколов совести...

Я глядел в ее лицо. Оно было овальное с чуть вздернутым носиком, на переносице и под глазами припорошенное рыжими крапинками веснушек. Я рассматривал это лицо помимо воли. И вдруг почувствовал легкое головокружение. Сердце замерло на секунду и пошло, спотыкаясь. Господи, губы... рот... Не шевелятся губы. И рот не открывается. Она говорит с закрытым ртом?!

«Да! Наконец-то дошло, как до жирафы,— снова услышал я ее резкий насмешливый голос.— Да кроме тебя меня никто тут больше не слышит. Я думаю, а ты слышишь. Нравится?»

«Может, я того...» — пронеслась паническая мысль.

«С головой у тебя все в порядке. Ни жара, ни духота в салоне тут ни при чем. Просто я вошла, и мы с тобой совпали, пижон».

«Почему пижон?»

«Не нравится — не надо. Но как-то же я должна тебя называть...»

«У меня есть имя...»

«Твое имя не годится. Имя должно быть наше: мое с тобой общее. Одно на двоих».

«А при чем тут ты... вы?»

«Можешь называть меня на «ты». Ведь ты и я — по сути одно... И не стремись все сразу понять. Постепенно, со временем непонятное прояснится. Но не все, ибо непонятное неисчерпаемо. Откроется же тебе оно настолько, насколько ты достоин и способен постичь открывающееся тебе...»

«Бред какой-то...»

«Но ведь ты говоришь со мной. И никто не слышит нас. Ты ведь тоже говоришь сейчас с закрытым ртом. Почему же бред? Хотя.... Я знала, какой ты. И потому не удивлена... Мне с тобой не повезло, потому что ты такой... и тут ничего не поделать».

«Какой такой?»

«Если бы ты был другой...— в голосе появилась нотка сожаления.— Я бы тебя расцеловала».

«Другой? Что значит другой? И почему бы тебе не расцеловать меня таким, каков я есть, если мы с тобой так хорошо друг друга... слышим?»

Меня вдруг понесло что называется по кочкам. Я видел перед собой молодую женщину, весьма, правда, странную... Я знал, что слегка странные женщины весьма пикантны, с фантазиями... С ними очень и очень бывает интересно, хотя надолго меня с такими не хватает. Я приблизился к ней вплотную. От нее пахнуло каким-то поразительным ароматом. Снова закружилась голова, и сердце опять споткнулось.

«Наваждение какое-то»,— пронеслось испуганное.

«У тебя грязные мысли. Бррр... Гадость какая! Работы с тобой будет! — нараспев протянула она.— Прямо хоть сейчас начинай...»

В глазах у меня потемнело. Я вдруг увидел салон в каком-то полумраке. Вокруг меня теснились голые люди. Потные обезображенные возрастом и жиром, тощие, мохнатые, склеротические тела... Это было ужасно. Я зажмурился, прижался лицом к стеклу. Троллейбус качнуло. Я открыл глаза и увидел свою собеседницу на тротуаре. Она стояла — светлая в белом нитяном платьице, в каких-то шлепанцах, надетых на драные колготки. Я кинулся к выходу. Люди с неудовольствием сторонились, ворчали, толкали меня в спину. Протиснувшись к двери, я со стоном вывалился на тротуар. Дверь с лязгом захлопнулась, и, пока троллейбус трогался с места, я увидел: моя собеседница хохочет за окном салона. Укоризненно жестикулируя, я шагнул следом за откатывающимся троллейбусом. А она высунула руки и что-то обронила мне под ноги. Я наклонился. На тротуаре лежало деревянное колечко.

Спозаранку на пляжах царит суета. Желающие устроиться поудобнее прибежали и столбят место под солнцем. Именно в этот момент, когда курортному люду не до любования морем, не до рассматривания кораблей или игры вод с небесами, в дикой части побережья из воды вышел стройный, спортивного вида немолодой человек. Этот нагой человек шел, покачиваясь, видимо, далеко заплыл — не рассчитал силы, переоценил себя. Это бывает. На его счастье море в то утро было спокойным. Окажись сей чудак вдали от берега хотя бы при двух-трех баллах волнения — не выбраться ему. Сколько таких — дорвавшихся и зарвавшихся — нашли себе жуткую погибель в глубинах прекрасного, теплого залива. Этот же счастливчик, благополучно выбравшись, упал на гальку возле кучки своей одежды и, наверное, полчаса лежал неподвижно. Отдохнув, вполне бодро оделся и уже через несколько минут был в самой оживленной части городка — на Набережной. Ел мороженое. Пил газировку. Шел расслабленной походкой. Судя по всему, в карманах его модных полотняных брюк имелись деньги; и с жильем он уже устроился; а по тому, как хладнокровно проходил мимо зазывно-ароматных забегаловок общепита, легко было сделать вывод относительно и этой стороны его благополучного бытия. Он выделялся среди праздно дефилирующих мужчин тем, что не обращал никакого внимания на женщин, которых здесь несчетно и на всякий вкус, а внимательно присматривался к мальчишкам, сновавшим по Набережной.

Субъект добрался до конца Набережной. И вскоре очутился на Кизиловой горке, некогда утыканной частными домиками, а ныне тесно застроенной высотными жилыми зданиями.

«Где ж она теперь живет?» — озадаченно пробормотал он и, оглядевшись, направился к телефонной будке. Справочная служба выдала ему необходимый номер, и он тут же набрал его.

В трубке раздался девичий голосок:

— Слушаю вас.

— Девочка, мне надо поговорить с Александрой Александровной.

— Я не девочка,— ответила трубка.— А мама на работе.